Шрифт:
Когда настала ночь, из Торревьехи в Гибралтар вышла фелюга "Сан Рафаэль", груженная солью.
Трюм был набит до отказа, и наваленные на палубе мешки вздымались горой вокруг грот-мачты. Чтобы пройти к корме, моряки должны были держаться за борт, с трудом сохраняя равновесие.
Ночь была ясная, одна из тех летних ночей, когда все небо усеяно звездами и свежий неровный ветер то налетает, вздувая огромный латинский парус так, что мачта начинает стонать, то затихает, – и тогда парус, бурно затрепетав, безжизненно падает.
Команда, пятеро взрослых мужчин и один юноша, выведя судно в море, села ужинать. После того как дымящийся котелок, в который все по-братски, как принято у моряков, от владельца судна до юнги, макали ломти хлеба, был опустошен и животы у всех раздулись от вина и арбузного сока, те, кто был свободен от вахты, нырнули в люк, чтобы там отдохнуть на жестких тюфяках.
За рулем остался дядюшка Чиспас, старая беззубая акула. Сердито бормоча себе что-то под нос, он выслушал последние приказания хозяина. Рядом с ним сидел Хуанильо, новичок, которому он покровительствовал. Хуанильо совершал на "Сан Рафаэле" свой первый рейс и был очень благодарен старику, потому что с его помощью он был принят в команду и, таким образом, мог покончить с голодом, – а это значило для него очень много.
Жалкая фелюга казалась юноше адмиральским кораблем, волшебным судном, плывущим по морю изобилия. Сегодняшний ужин был первым настоящим ужином в его жизни.
Все девятнадцать лет, что он прожил на свете, он голодал и ходил полуголый, словно дикарь, ночуя в покосившейся лачуге, где стонала и бормотала молитвы его бабка, прикованная ревматизмом к постели; днем он помогал спускать на воду лодки, разгружал корзины с рыбой или просто болтался на барках, ходивших за тунцами и сардинами, благодаря чему ему удавалось унести домой несколько мелких рыбешек. Теперь с помощью дядюшки Чиспаса, который опекал Хуанильо потому, что помнил его отца, он сделался настоящим моряком; он мог выйти теперь в люди и получил полное право запускать руку в общий котелок. У него даже были башмаки, первые в его жизни, великолепные, способные плыть по воде, как фрегаты, башмаки, которые восхищали его, приводили в экстаз! А еще говорят, что с морем лучше не иметь дела! Вздор! Нет лучшего занятия, как плавать по морю!
Дядюшка Чиспас, держа руки на руле и не отрывая взгляда от носа лодки, наклонив голову, пристально вглядывался в темноту, разверзшуюся между парусом и горой мешков, и, хитро улыбаясь, слушал юношу.
– Да, ты выбрал неплохое дело. Но и здесь найдутся свои неприятности. Вот узнаешь… когда доживешь до моих лет… Однако твое место не здесь, ступай на нос и, если увидишь впереди какую-нибудь лодку, крикни мне.
Хуанильо побежал вдоль борта со спокойной уверенностью мальчишки, болтавшегося всю жизнь у моря.
– Осторожней, мальчуган, осторожней!..
Но Хуанильо был уже на носу и уселся возле бона, вглядываясь в черную поверхность моря, где светящимися змейками отражались мерцающие звезды.
Фелюга, тяжелая и пузатая, опускалась после каждой волны с торжествующим плеском, так что брызги воды долетали до лица Хуанильо; две светящиеся полосы пены разбегались по обеим сторонам широкого носа судна, а надувшийся парус, верхний конец которого тонул во мраке, казалось разрывал небесный свод.
Какой король или адмирал мог чувствовать себя счастливее Хуанильо, юнги на судне "Сан Рафаэль"?..
"Брр…" – это переполненный желудок приветствовал его отрыжкой, свидетельствовавшей о полной сытости. Что за чудная жизнь!
– Дядюшка Чиспас… дайте закурить!
– На, возьми!..
Хуанильо побежал вдоль борта против ветра. Была минута затишья, и парус болтался и вздрагивал, готовый бессильно повиснуть вдоль мачты; но внезапно налетел порыв ветра, и судно резким движением наклонилось набок. Чтобы удержать равновесие, Хуанильо ухватился за край паруса, но в эту самую минуту парус надулся, словно собираясь лопнуть, и пустил фелюгу в стремительный бег, толкнув тело юноши с такой силой, что тот полетел, будто выброшенный катапультой.
В шуме воды, поглотившей Хуанильо, ему послышался крик – какие-то смутные, далекие слова. Возможно, это кричал старый рулевой: "Человек за бортом!"
Хуанильо, ошеломленный ударом и неожиданным падением, ушел глубоко под воду, очень глубоко; но, прежде чем он успел понять, что произошло, он уже оказался на поверхности; он делал сильные движения руками, с яростью глотая свежий ветер. Где же судно? Хуанильо не увидел его. Море было темным, куда темнее, чем оно представлялось ему с палубы фелюги.
Ему показалось, что впереди белеет какое-то пятно, призрачный силуэт, двигавшийся по волнам, и он поплыл к нему. Но вскоре он увидел его уже не там, а в другом месте, и, растерявшись, поплыл, сильно работая руками, в противоположном направлении, сам не зная, куда плывет.
Башмаки были такие тяжелые, что казались свинцовыми. Проклятые! Первые башмаки в его жизни! Шапка больно давила на виски; штаны так тянули его книзу, как будто они зацепляли за дно моря и тащили за собой водоросли.
– Спокойно, Хуанильо, спокойно…
Он сбросил шапку, жалея, что не может сделать того же самого и с башмаками.
Хуанильо был уверен в себе. Ему приходилось много плавать. Он считал, что его выдержки хватит еще на два часа. Моряки на судне, конечно, вернутся, чтобы вытащить его; он просто вымокнет до костей, и только… Разве так умирают люди? Если бы еще в бурю, как погибли его отец и дед, – понятно; но в эту прекрасную ночь, когда море так спокойно, умереть от того, что его толкнул парус, – это было бы глупо.
И он плыл и плыл, все время воображая, что видит перед собой этот неясный призрак, менявший место, и надеясь, что вот-вот из темноты выглянет "Сан Рафаэль", возвращающийся за ним.
– Эй, там, на судне! Дядюшка Чиспас! Хозяин!
Но крики утомляли его, и несколько раз волны захлестнули ему рот. Проклятые! С судна они казались ничтожными, но теперь, когда он оказался один в море, погруженный в воду по горло и вынужденный все время работать руками, чтобы удержаться на поверхности, они душили его, били глухими, ровными ударами, вдруг образовывали перед ним глубокие движущиеся провалы и тотчас смыкали их вновь, как будто хотели проглотить его.
Он все еще продолжал надеяться на свои два часа выдержки, но уже без прежней уверенности. Да, он на них рассчитывал. По два часа и даже больше он мог плавать там, у себя, и не уставал. Правда, это бывало днем, когда светило солнце, море было кристально синим и внизу, благодаря неправдоподобной прозрачности воды, можно было видеть желтые скалы с остролистыми водорослями, похожими на ветки зеленого коралла, розовые раковины, перламутровые звезды, светящиеся цветы, мясистых лепестков которых касались серебряные плавники рыб; а теперь он в черном, как чернила, море, затерянный во мраке, измученный оттого, что его тянет книзу одежда, и кто знает, сколько разбитых судов лежит на дне, под его ногами, сколько там трупов, с которых свирепые рыбы сожрали мясо! И он вздрагивал, когда мокрые штаны прилипали к телу, потому что ему казалось, будто в него впиваются острые зубы.