Чтение онлайн

– О себе говоришь?

– А о ком же? О себе в первую очередь. Хотя все мы такие – современные человеки. О, горе нам!

– Успокойся. Держи кружок миндальный.

И шутки у Ярославы тоже все были биологические.

– Ты катался когда-нибудь на нильской лошадке? – серьезно спрашивала она. – Говорят, очень резвая.

– На разных катался, - отвечал я, не подозревая подвоха. – Возможно, что и на нильской.

Ярослава хохотала.

– Это бегемот. Гиппопотама называют нильской лошадкой.

– А чего ты смеешься? Возможно, и на бегемоте катался. Не помню.

Я к тому так долго и нудно про ее биологию - зоологию, что в конце концов надоела. И ее биология с зоологией, и сама Ярослава.

Я вам вскользь, вкратце описал только одну нашу прогулку, один вечер. А представьте себя на моем месте и весь этот животный мир, всех этих лягушек с удаленным мозгом, преследовавших меня изо дня в день, в течении целого года. Стало тошно. Себя почувствовал лягушкой, которую препарировали, опустили в кислоту и дергают за лапы.

Эта биология – зоология, вытеснила из меня не только любовь к Ярославе, но и физиологию, то есть примитивное влечение мужчины к женщине. Грубо говоря, опостылела.

А как все хорошо начиналось.

2001 г.

Утешения

В общежитии швейной фабрики были поминки. Сорокалетняя, бездетная, Антонина Кобелева, в расцвете лет осталась вдовой.

Когда все разошлись, и она на кухне перемывала посуду, нервы не выдержали. Тоня стала голосить:

– Что же, девки, мне делать? Как же мне теперь жить? Где найти мужика в мои годы? Помогите. Найдите мужика. Одна пропаду, зачахну без ласки. Мой-то не пил, в дом друзей не водил, все силы мне отдавал. Избаловал интимностью. Ой, пропаду я, засохну.

– Не стони, Тонька. Стоном делу не поможещь, - возвысила голос кладовщица Степановна. – Пойдешь завтреть с утра в мястком, скажешь, так, мол и так. Постле эдакого встресса, схоронить живого мужа, я нуждаюсь поправить здоровье лечением. Дайте бесплатную путевку в дом отдыха, а не то и в санаторию курортного типа.

– Кой черт мне санатория?

– Не вой, говорю. Возьмешь путевку за смерть мужа, платье новое в чемоданы и тудысь. А там энтова добра, мужиков ахочих, хоть пруд пруди. Наташа Козырева прошлым годом ездила, так чего только не рассказывала. На ней, на голой, мужики в карты играли, и забавляли, как только могли. Говорит, четверо одновременно веселили.

– Это, как же? – удивилась Кобелева.

– Ужо, и позабыла. Мне-то на что? На то тебе и дома отдыха, чтобы подобными вещами заниматься. Только и запомнила, что «вертолетом» называлась эта забава. Наташка вернулась шибко довольная. Отдохнула, говорит, за семерых. И тебя там утешат. Уж, чего-чего, может, лекарствов нет, может, кормить будут плохо, но по линии мужеской ласки, не переживай. Этим добром наешься.

– Да, что ты, Степановна, городишь, - возмутилась женщина по фамилии Гробарь. – Ей сейчас о девятинах думать надо, а там и сорок дней не за горами. Ей в Храм ходить надо, молиться, а не на пупе в доме отдыха вертеться. Это Антонина, у тебя нервное. Это пройдет. Ты на сон валерьянки выпей. Удумали, мужа в могилу, а сама в курорт.

Да, что она проститутка что ль, какая, Наташке Козыревой чета? Той и без домов отдыха проходу нет. К той и в дверь и в окна ухажеры лазают, тут не то совсем. Не поняли вы ее. Тоня, не о том совсем говорила, ей внимания мужского надо, человека рядом с собой. Понимающего, пожилого. Время пройдет, я тебя познакомлю с одним. У него жена умерла по болезни, он хоть и в возрасте, но обеспеченный, пропишет к себе, поможет. За ним будешь, как за каменной стеной.

– Пусть в монастырь идет, - не унималась Степановна. – Ведь ей мужик нужен? Пусть в мужской монастырь и идет. Я слыхала, там одни насильники живут. Они тебя снасильничают, ты на время и успокоишься.

– Не насильники, а насельники, - поправила Гробарь.

– Какая разница?

– Существенная. Того, чего ты хочешь для нее, там не дадут. Насильники – в тюрьме, а в монастыре – насельники, монахи.

– Ну, уж и не знаю, как утешать.

– Утешится. Со временем утешится.

2001 г.

Философ

– Веня Ерофеев написал: «Все, о чем вы говорите, все, что повседневно вас занимает, - мне бесконечно постороннее. Да. А о том, что меня занимает, - об этом никогда и никому не скажу ни слова». А я скажу, - уверял меня сосед по фамилии, Водяной, - и скажу не одно, а много слов. И именно по той же причине, что болит душа.

Вы когда-нибудь наблюдали за дерущимися людьми? Нет, это не праздный вопрос. Припомните. Со стороны, пожалуй, что даже и смешно. А, как присмотришься, да призадумаешься - станет страшно. И так все в нашей жизни устроено. К чему ни присмотришься, о чем всерьез ни задумаешься – итог один. Неразрешимые задачи. Одно лекарство – притворство и обман.

Вот станешь, как все, ни о чём не думать. Ни о предстоящей смерти, ни о смысле бытия. Ни о том, зачем живешь на этой загадочной планете. Будет легче. А, как посыпятся вопросы. Зачем люди воюют? Зачем дерутся? Зачем ненавидят друг друга? То, хоть закрывай глаза, затыкай уши, садись задом на землю, и кричи дурнинушкой.

Я не спрашиваю о том, почему у кошки хвост. Всем ясно, раз вырос, то, следовательно, нужен. Но почему, ответь мне, нужно оскорблять, увечить, истреблять друг друга? Какая от этого может быть польза? Не понимаю. И ведь библиотеки работают, институты обучают, в церквях службы идут, а смягчения нравов все нет. И, чем дальше, тем хуже. И нет никаких лекарств, никаких заклятий от этих войн, драк и оскорблений. В чем секрет? Где тайна? Как добраться до самого корня раздоров, вытащив который на белый свет, разом можно было бы все это прекратить?

Я страдаю из-за этого чрезвычайно. А надо мной смеются. Ты, говорят, душевно больной. Да, действительно, душа болит. И я искренне не понимаю, почему у окружающих это вызывает улыбку. Жалко мне людей. Жаль того, что все их помыслы направлены только на то, чтобы съесть что-нибудь, благополучно съеденное переварить, и без проблем избавиться от того, что после переваривания осталось.

Ни о чем другом серьезно не думают. Чем тогда мы лучше червей, которые точно так же, ни о чем не размышляя, удобряют землю?