Чтение онлайн

Время от времени Джуд поглядывал в окно, любуясь мирным пейзажем. В парке школьники играли в футбол, и он наблюдал за ними, думая о том, до чего упорядоченной теперь стала его жизнь. Он был одним из немногих людей, которые с чистой душой могли сказать, что им не о чем беспокоиться, и он принял все меры предосторожности, для того чтобы эту восхитительную жизнь и впредь ничего не нарушило. Это давало ему чувство глубочайшего удовлетворения. Он сам создал свой мир. Он сам сделал выбор, сам действовал, просчитывая каждый шаг. Совершенство не бывает случайным.

Солнце отбрасывало сквозь деревья пятнистую тень на фотографию его внука в серебряной рамке. Джуд улыбнулся и на мгновенье, одно мимолетное мгновенье, в его памяти промелькнуло воспоминание о настоящей матери ре6енка.

Не то чтобы это было важно, но в такой красивый, будто с картинки весенний день, Натали Парнелл, которой сейчас был тридцать один год, по-прежнему лежала в коме, ничего не зная ни о весне, ни о резвящихся на зеленой лужайке детях. Для нее время перестало существовать. Для нее семь лет было все равно, что семь минут.

В ста милях от офиса Джуда яркие весенние лучи тоже пытались проникнуть в окно сквозь закрытые шторы, отсчитывая время, как солнечные часы, на белоснежной простыне, накрывающей пролежавшую последние семь лет в кровати Натали.

Сестра Тереза запоздала открыть шторы. Она была новенькая, и глаза у нее еще оставались мечтательными, даже после того как она, приняв постриг, стала работать в больнице. Она забыла о правилах обращения с пациенткой из 521 палаты. Она не хотела ее будить, та ведь так мирно спала.

Молодая монахиня вышла в прохладный коридор санатория Святого Иуды и остановилась, удивившись собственным нелепым мыслям. Интересно, что заставило ее подумать, что пациентка спит, ведь несчастная девушка без сознания.

– А я почему-то подумала, что разбужу ее, – произнесла она вслух, засмеялась и снова вошла в комнату. – Доброе утро, дорогая, – нараспев сказала она.

Подойдя к окну, она широко раздвинула шторы, позволив очень яркому свету упасть на худое, бледное лицо Натали. Сестра Тереза посмотрела на неподвижно лежавшую девушку и быстро прочитала молитву, прося Мадонну избавить бедняжку от страданий.

Девушка казалась удивительно спокойной и хрупкой. Наверное, лицо у нее раньше было красивым – четко очерченный овал, прямой нос и аккуратный рот говорили об этом, но сейчас трудно судить наверняка. Она была похожа на тень кого-то, кто некогда существовал, но ныне странное неподвижное тело казалось не принадлежавшим никому, а без искры Божьей подлинной красоты не бывает. Волосы у девушки были гладкие и ровно подстриженные до подбородка, чисто вымытые и блестящие, и романтической, склонной к фантазиям юной монахине показалось, что пациентке стоит лишь открыть глаза и улыбнуться, чтобы снова стать очень красивой.

– Бедняжка, – сказала сестра, привычно перекрестившись, – не живешь и не умираешь. Для тебя земля превратилась в чистилище, несчастное создание.

Возле двери стояло ведро и швабра, и сестра Тереза не стала больше терять времени. Ей надо успеть убрать за утро еще тридцать комнат. Но, протирая пол, она не могла удержаться, чтобы не поглядеть краешком глаза на бедную молчаливую девушку, которая, как всегда, лежала, бессильно вытянув белые руки вдоль тела.

– Твою комнату убирать легче, чем другие, – протирая пол под кроватью, говорила сестра. – Одному Богу известно, как я молилась, чтобы ты устроила тут беспорядок. – Она посмотрела еще раз на ту, что звалась когда-то Натали Парнелл, и улыбнулась: – Святой Иуда не случайно не давал тебе умереть все эти годы.

Она кивнула с убежденностью, рожденной верой.

В следующую минуту добрая сестричка прислонила швабру к кровати и пошла сменить воду в туалет, находившийся в коридорчике возле палаты. Она наполнила ведро, но неожиданно остановилась, прислушиваясь к странному звуку, сама не понимая, что ее беспокоит. Закрутив кран, сестра Тереза насторожилась. Может, кому-то из пациентов срочно требуется помощь? Она подождала еще несколько секунд, потом пожала плечами и наполнила ведро до краев.

Вернувшись к Натали, она поставила тяжелое ведро на пол и потянулась за шваброй. Швабра, вместо того чтобы стоять, прислонившись к кровати, упала. Без лишних раздумий сестра нагнулась за ней, и ей показалось, что она видит, как что-то зашевелилось. Она хотела набрать воздуха, но спазм сдавил ее горло.

– О, Матерь Божья, будь благословен Святой Иуда...

Она кинулась вон из комнаты, пронеслась через холл, оставляя позади удивленных пациентов и врачей, и, добежав до кабинета Матери-настоятельницы, распахнула дверь. Без стука влетев туда, она заставила настоятельницу удивленно вскинуть на нее глаза.

– Она пошевелилась! Я видела! Пошевелилась!

И без того невозмутимая настоятельница делалась еще невозмутимей в ответственных случаях.

– Кто? – только и спросила она. – Объясните спокойно.

– Пятьсот двадцать первая. Девушка в коме.

– Это исключено.

Сестра Тереза почти что плясала от радости.

– Нет, Матушка, случилось чудо!

Мать-настоятельница поднялась с большим достоинством, желая лично проверить, насколько правдоподобен сей невероятный рассказ.

Две монахини направились через холл к 521 комнате, причем одна из них двигалась куда медленнее, чем другая. Возле коридорчика, ведущего к двери, уже собрались люди, и настоятельнице, напустившей на себя вид, означавший, что она не потерпит здесь всяких глупостей, пришлось пробивать себе дорогу локтями. Она несколько минут понаблюдала за Натали, повернулась и отдала приказ:

– Немедленно пошлите за доктором Шварцем! – Потом перекрестилась и, обращаясь к сестре Терезе, спросила: – Вам известно, почему наше заведение носит имя святого Иуды?

Сестра Тереза кивнула:

– Он покровитель безнадежных больных.

К тридцати двум годам Джордан Бреннер был весьма преуспевающим юристом. За семь долгих лет, миновавших с того дня, когда Натали Парнелл впала в коматозное состояние, он добился многого, отказавшись от благородных намерений решить социальные проблемы. Юношеский пыл и идеализм потеснили условности корпоративной и супружеской жизни. Справиться с горем Джордану помогла его недолгая служба в Корпусе мира. Владевшее им жестокое отчаяние утихло за год, что он провел в дикой горной местности. Работа, конечно, не избавляла целиком от болезненных воспоминаний, но отодвигала их в глубины сознания. Заперев их на замок как можно крепче, Джордан старался не позволять им вырываться наружу.