Чтение онлайн

Время жизни Черчилля (1874–1965) фактически совпало с исполненными драматизма расширением и сжатием Британской империи. 1870 и 1880 гг. ознаменовались значительным увеличением территории Африки, находящейся под более или менее непосредственным управлением Британии. В самой сути своей, власть Британии была имперской. Перед тем, как отправиться в Сэндхерст, Уинстон побыл немного в Швейцарии и был заинтригован языковым разнообразием в этой стране, но Швейцария далеко не определяла расстановку сил в Европе. Он не предпринимал традиционного «большого турне» и не смог лично ознакомиться с великими европейскими государствами. Его вполне устраивали скромные знания их истории, почерпнутые в школе. На стене его классной комнаты в Харроу висела очень хорошая карта Европы. Европа практически не затрагивалась при обсуждении картины «возвеличивания Британии» и ее дальнейших судеб. Дженни Черчилль могла быть поглощена британской сценой, но никогда не забывала, что она американка. Ее сына мучил зуд собственного открытия Америки. Когда Уинстон объявил, что собирается использовать свой первый длительный армейский отпуск на то, чтобы посетить «Америку и обе Индии», она была вынуждена использовать как финансовые источники, чтобы визит состоялся, так и рекомендации влиятельным людям Нью-Йорка. Один из них, Бэрк Кокрейн, распалил воображение Уинстона тем, что распространялся о преимуществах красноречия.

Первым впечатлением Уинстона от Соединенных Штатов, как он писал в ноябре 1895 года брату Джеку, было то, что это — просто огромная страна. Что произвело на него особенно сильное впечатление — здесь, казалось, обо всем судят с практической точки зрения. Казалось, такие вещи, как почтение или традиции, здесь попросту отсутствовали. Правительство как таковое не получало удовольствия от факта своей выдающейся престижности — как, полагал он, наслаждалось этим фактом правительство Соединенного Королевства. У него создалось впечатление, что в Америке самые важные люди сидят в конторах, а в правительстве — значительно менее важные личности. Позволило ему это наблюдение определить, где находится власть? Отнюдь не один он отождествлял американцев с большой здоровой молодостью — энергичной, добросердечной, но вульгарной. И ему трудно было примирить свою высокую оценку теплого гостеприимства, встреченного здесь, и нелюбовь к сырой вульгарности американской прессы. Вокруг было много утонченных и культурных людей, но тон задавали не они. То, как он реагировал, возможно, отражало его собственное смешанное происхождение. Какая-то грань его характера наслаждалась нахальством Америки. С другой стороны, во время короткой поездки, по крайней мере, было невозможно составить определенное суждение. Сам он, находясь почти на вершине британской общественной структуры, с трудом верил в то, что какое-либо общество может эффективно функционировать без четко определенной социальной иерархии. Тем не менее, его впечатления не развивались по какой-либо системе. Это были случайные наблюдения проезжающего мимо путешественника, чьим настоящим пунктом назначения была Куба, все еще владение Испании.

За три года до начала испано-американской войны 1898 года на острове произошло восстание, которое испанские войска попытались подавить. Черчилль послал пять «Писем с фронта», опубликованных в «Дейли график». Отец его тоже при случае писал для газет, таким образом он еще раз восстановил родительские связи. Действия партизан не произвели на него впечатления. Он не верил, что пущенные под откос поезда и стрельба из-за заборов утверждают те законы, на которых были основаны прогрессивные государства. Автономия Кубы была невозможной. США не будут настаивать на том, чтобы Испания оставила остров, пока он не будет готов принять на себя ответственность за собственное благополучие. Последнюю свою статью он закончил на капризной ноте. Если бы Куба находилась под английским, а не испанским управлением, насколько более процветающей она могла бы стать! Кубинских пони можно было бы отправлять в Харлингем, а гаванские сигары можно было бы обменивать на ланкаширский хлопок, а матанзасские — на шеффилдские ножи. Ему платили не так много, как его отцу за подобные же размышления, но любой гонорар им приветствовался. А росчерк в конце показывал, что Черчилль знал, как продать свой товар.

Он знал, что его следующим пунктом назначения, на сей раз вместе с гусарским полком, будет Индия. Всего десять лет назад, в год основания партии Индийский национальный конгресс, Индию посетил его отец. Сын-школьник наивно допытывался: «А индийцы очень забавные?», но ответа на свой вопрос не получил. Потом, во время своего короткого пребывания в Министерстве по делам Индии, лорд Рандолф, кажется, требовал признания присоединения Бирмы. Несмотря на эти звенья памяти, в сентябре 1896 года Черчилль отправился в Индию отнюдь не с чувством нетерпеливого предвкушения. Он постарался надавить на нужные рычаги с тем, чтобы избавиться от поездки, но из этой затеи ничего не вышло. Он отдавал себе отчет, на каком расстоянии от Лондона находится Индия и до какой степени он будет удален от центра сосредоточения власти. Так как вера в то, что он должен стать политиком, неуклонно росла и крепла, он обязан был предпринять энергичные шаги, чтобы уберечься от стремительного падения в бесплодную ссылку.

Его изначальной брюзгливости не убавило то, что он сильно вывихнул плечо в Бомбее, пытаясь сам раньше времени высадиться на берег. Эта травма напоминала о себе до конца жизни. В Бангалоре, где расположился полк, он собирал коллекцию бабочек и играл в поло. У него с самого начала сформировалась ярко выраженная неприязнь к «женщинам англо-индийского типа» (т. е. англичанкам в Индии). В узком кругу он описывал их как «отвратительных». Ирония заключалась в том, что эти вульгарные создания считали себя редкостными красавицами. За годы, проведенные в Индии, он нашел только одно исключение. С самого начала он был настроен считать свою жизнь здесь скучной, глупой и неинтересной и влачил существование, соответствующее этому настрою, ясно отдавая себе отчет в том, что он всего лишь молодой незначительный младший офицер, но чувствуя, что его предназначение совсем в другом. Ему необходимо встречаться с людьми, управляющими страной, а не то его пребывание здесь не будет иметь никакой ценности. Неделями напролет он жаловался, что его служба в Индии излишне затянулась. Его письма домой показывают беспредельное восхищение возможными переменами в британской политике. Он, к примеру, рассуждал о благах возможного объединения лорда Розбери и Джозефа Чемберлена, которое могло смести все преграды на своем пути. Турниры по поло могли служить каким-то развлечением, но все это было так далеко от настоящей игры, в которую хотел бы сыграть Черчилль.

Он радовался письмам, но жаловался, что пишет только мать, и иногда так мало. Письма Уинстона были длиннее, потому что обыденные новости о поло он перемежал декламациями — чуть ли не «государственными документами», — излагающими его взгляды на политические события дня. Например, лорд Ландсдаун, министр обороны, подвергся в одном из писем яростной критике за то, что отстаивал увеличение расходов на армию. Что было нужно Британии — так это непревзойденный флот. Такой флот позволил бы намного сократить сухопутные войска. Одного-двух армейских корпусов было бы достаточно для выполнения любого предприятия в любой стране, где это будет необходимо — за пределами Европы. Он не представлял себе роли английской армии в Европе. Ее предназначение прежде всего было в том, чтобы служить учебной базой для армии в Индии. Он повторял, что вся суть — во власти на море. Младший офицер остался бы на мели, а британское владычество в Индии ослабло бы до полной нежизнеспособности, не будь обеспечена защита морских коммуникаций. Пока это было суждение, отражавшее его собственный опыт. Правильное или нет, оно отражало также твердость, пусть и преждевременную, собственных убеждений. В возрасте 22 лет он умел отличить глупое выступление, когда на него натыкался. Мать, обнаружив в сыне беспокойную натуру отца, настоятельно советовала ему между игрой в поло и служебными делами заняться чтением. Если он не станет этого делать, то, окунувшись в политику и почувствовав недостаток знаний, он горько пожалеет о бесполезно потраченном времени. Черчилль согласился с этим и был снабжен целым набором книг по истории, философии и политэкономии, в то время как сам хлопотал о переводе в Египет. Книги были отличные, но он надеялся, что в Египте служба будет более оживленной и доставит больше волнения.

Чтение его было эклектичным, но солидным. У него было 12 томов Маколея и почти столько же — Гиббона. От последнего его время от времени отрывала платоновская «Республика» в переводе Джоуэта. Его литературные вкусы быстро росли, и, хотя ему были нужны лишь латынь и греческий, он загрузил себя так, словно по возвращении из армии должен добиться ученой степени по истории, философии и экономике. До тех пор, пока не представилась хорошая возможность занять место в Палате Общин, в конце концов, должен же был он хоть что-то получить от пребывания в армии! Он признавал, хотя и с неохотой, что служба обеспечила отличную подготовку. Теперь он просил выслать «Благосостояние народов» Адама Смита, а поскольку Маколей рекомендовал прочитать «Мемуары» Сен-Симона, а Гиббон — «Провинциальные записки» Паскаля, то просил также и эти издания. «Современная наука и современные мысли» Лейнга, возможно, дали общий обзор этой важной темы, вполне достаточный, чтобы составить о ней общее представление.

Еще одна из прочитанных им в то время работ произвела на него сильное впечатление: «Жертвенность человека» Уинвуда Рида. Матери он писал, что эта книга внесла определенность во многое из того, во что он и сам неохотно верил уже некоторое время. Возможно, автору и удалось доказать, что христианство по сути своей лживо, но Черчилль не был уверен, что мудро и целесообразно об этом говорить. Может, в один прекрасный день будет раскрыто то, что он называл «великими законами природы», и вместе с ними — человеческое прошлое и человеческая судьба. Тогда станут ненужными и «религиозные игрушки». В этом случае «костыль» христианства мог быть отброшен прочь, так как люди прямо стояли бы на твердых ногах «рассудка». Он не осуждал «религиозные игрушки». Они в согласии благоприятствовали развитию человечества, и было бы неверно преждевременно разрушать иллюзии надежды. Чуть позже, в переписке со своим директором школы Харроу, священником, ставшим епископом Калькутты, он прочно утвердился в оппозиции христианским миссиям.

Не было похоже, чтобы он противоборствовал христианскому Богу или серьезно думал, что Английская церковь — воплощенный идеал, к которому должна была стремиться церковь как таковая. Он продолжал считать, что молодой человек, просвещенный религиозным учением, защищен от фанатизма. В школе вполне достаточно Библии (без толкований) и «Древних и новых гимнов» (с некоторыми исключениями). Религиозное воспитание нельзя отдавать в руки какого-либо направления, в том числе Английской церкви, так как каждое будет накладывать печать приверженности собственным представлениям. Оно должно быть сосредоточено в руках мирских преподавателей, назначенных правительством. В более общем плане он придерживался того мнения, что если уж церковь была «учреждена», для правительства было бы естественно настаивать на эффективном контроле: «кто платит, тот и заказывает музыку», как он выражался. В Англии была в самом деле «учрежденная» церковь, и как церковь она была неплохой, но изменить свои доктрины, не подрывая конституции, она не могла.

Эти заметки по религии и истории, сформированные в перерывах между играми в поло откомандированным англичанином в самом сердце Южной Индии в год 60-летия царствования королевы Виктории, отпечатались в его сознании на всю жизнь. Он с замечательной легкостью рассуждал на злободневные темы, но ни в Бангалоре, ни впоследствии его рассуждения не были подвергнуты детальному разбору и критике, что могло бы иметь место в университете. Чтение возбуждало, но для более тщательного изучения затронутых идей в более детальном приложении и вовлечении не было ни времени, ни подходящих условий. Как ни парадоксально, возможно, именно отсутствие критики пробудило в нем энтузиазм к овладению речью. В академической обстановке он никогда не смог бы расцвести с такой пышностью. Но даже при всем этом Черчилль был осведомлен об опасностях. В частности, был некий Сесил Родс, южноафриканский горнорудный магнат, отметивший «брешь в уме» юного Черчилля, брешь, которую, как он писал его матери в апреле 1888 года, Уинстон с легкостью признавал. Он знал, что, как бы ужасно это ни звучало, он фактически заботился не столько о принципах, которые защищал, сколько о впечатлении от его слов и о репутации, приобретаемой с их помощью.