Чтение онлайн

Когда викторианский Спимут, к удивлению жителей, сменил простые уличные фонари на газовые, обошлось без взрывов и прочих неприятностей. Не нашлось причин у него отказаться и от новой железной дороги. Приняв неизбежное, власти Спимута поступили как в Кембридже и, ко всеобщему неудобству, построили дорогу подальше от города. Очаровательная маленькая станция располагалась всего в четверти мили от статуи королевы Виктории, отмечавшей центр променада. Корделия, выйдя на залитую солнцем улицу с сумкой в одной руке и портативной пишущей машинкой – в другой, обнаружила пеструю вереницу ярко раскрашенных домов, растянувшуюся вдоль отделанной камнем крошечной пристани, за которой виднелся пирс и мерцающее море. Она едва не расстроилась, что ей пора уходить. Здание станции, выкрашенное белой краской, и изогнутая крыша с узорами из кованого железа, тонкими, словно кружево, напомнили ей картинки из летних изданий еженедельного детского журнала, на которых море всегда было голубым, песок – ярко-желтым, солнце изображалось как золотистый шар, а весь этот счастливый чудо-городок обрамлялся железной дорогой. Только миссис Уилкс, самая бедная из ее приемных матерей, покупала ей детские иллюстрированные журналы, и лишь ее Корделия вспоминала с теплотой. Быть может, не просто так подумала она о ней теперь.

На стоянке такси уже выстроилась небольшая очередь, однако Корделия не видела смысла ехать на машине. Дорога шла под гору, и пристань была хорошо видна. Она зашагала вперед, почти забыв о тяжелом багаже, с удовольствием вдыхая аромат нового дня. Маленький городок купался в солнечном свете, ряды однотипных домов в георгианском стиле – простых, скромных, с элегантными фасадами и балконами из кованого железа – казались очаровательными и почти искусственными, а солнце подсвечивало их так ярко, что они становились похожи на театральные декорации. У кромки воды виднелись серые очертания маленького военного корабля, который возвышался над заливом почти неподвижно, как резная детская игрушка. Корделии казалось: стоит протянуть руку – и она достанет его из воды. По мере того как она спускалась по крутой, вымощенной булыжником улице, ряды желтовато-коричневых, розовых и голубых домов оставались позади, как пестрая лужайка над дальними холмами, а ярко раскрашенная статуя королевы Виктории в изысканном платье властно указывала скипетром в направлении общественных туалетов.

И повсюду на тротуарах толпились люди: по широкой улице они стекались рекой на пляж, укладывались загорелыми рядами на зернистый песок, усаживались в мягкие шезлонги, становились в очередь за мороженым, выглядывали из окон автомобилей в поисках места для парковки. Корделия недоумевала, откуда они все взялись в этот будний день в разгар сентября, когда сезон отпусков уже закончился и дети вернулись в школу. Или они все разом решили прогулять работу и школу, воспрянув после осенней спячки из-за внезапно вернувшегося лета, с пятнистыми красными лицами на белых шеях, с открытой грудью и руками, которые совсем недавно прятали от сентябрьских холодов, а теперь снова выставили под лучи сурового осеннего солнца? Весь день был напоен запахом лета, водорослей, разгоряченных тел и пузырящейся краски.

На воде у оживленной маленькой пристани покачивались многочисленные шлюпки и кораблики с опущенными парусами, однако судно с названием «Шируотер», написанным на носу, искать пришлось недолго. Оно оказалось около тридцати футов в длину, с низкой каютой в центре и дощатым сиденьем на корме. Управлял им пожилой, умудренный жизнью моряк. Он сидел на швартовой тумбе на корточках, широко раздвинув тонкие ноги в рыбацких сапогах. На нем был голубой джемпер с эмблемой острова Корси на груди, и он очень напоминал моряка Папая [15] . Завидев Корделию, старик достал трубку из явно беззубого рта. Трубка, как ей показалось, служила больше для того, чтобы создать нужное впечатление, а не расслабиться. Он приложил руку к фуражке и расплылся в улыбке, когда она представилась, но ничего не ответил. Забрав у нее машинку и сумку, затолкал их в каюту, потом повернулся и протянул ей руку. Но Корделия уже запрыгнула на борт и устроилась сзади. Старик вернулся на свой пост на швартовой тумбе, и они принялись ждать.

Через три минуты подъехало такси, из которого вышли женщина и молодой человек. Женщина заплатила за поездку, предварительно поругавшись с водителем, а юноша стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, потом отошел к берегу и уставился в воду. Она подошла к нему, и они вместе зашагали к кораблю: он семенил за ней, как обиженный ребенок. Это, подумала, Корделия, должно быть, Роума Лайл с Саймоном Лессингом, и дама явно не обрадовалась тому, что им пришлось ехать в одном такси. Корделия наблюдала, как женщина, поддерживаемая моряком, взобралась на борт. Внешне она ничем не напоминала свою кузину, если не считать формы верхней губы, и тоже оказалась светловолосой. Но все же она была типичной англосаксонской блондинкой, так что на ярком солнце ее волосы отливали серым. У нее была стильная короткая стрижка, идеально подходящая к форме ее головы; она казалась выше кузины, а в ее движениях чувствовалась уверенность в себе. Но на ее лице с морщинами, которые пролегли по всему лбу и от уголков губ к носу, отражалось какое-то задумчивое неудовольствие, а в глазах сквозило беспокойство. Она была одета в элегантный светло-коричневый брючный костюм, с воротником, отделанным голубой тесьмой, и свитер с высоким горлом в желто-коричневую полоску на голубом фоне. Корделии показалось, что даже для выходного дня этот наряд был чрезмерно щегольским, – возможно, потому, что она надела его с туфлями на высоких каблуках, которые помешали ей с изяществом взойти на судно. Да и цвет диссонировал с ее кожей. Нельзя было не признать, что перед ней стояла женщина, которая любила приодеться, хоть и не умела подобрать одежду, которая была бы ей к лицу и подходила к ситуации. Что касается юноши, то у Корделии едва ли был шанс составить мнение о его модных пристрастиях или о чем-либо еще. Он бросил взгляд на корму, заметил ее, вспыхнул и метнулся в каюту с такой скоростью, что ей стало очевидно: едва ли он внесет лепту в общую атмосферу веселья в предстоящий уик-энд. Мисс Лайл устроилась на носу корабля, а капитан снова вернулся на швартовую тумбу. Они ждали в тишине. Судно мерно покачивалось, отталкиваясь от буфера из старых шин, прикрепленных к каменной пристани, а маленькие лодочки между ними проплывали в открытое море. Через пару минут мисс Лайл крикнула:

– Разве нам не пора отправляться? Нас ждут к обеду.

– Ждем еще одного. Мистера Уиттингема.

– Он никак не мог приехать на поезде, который приходит в девять тридцать три, иначе уже был бы здесь. Я не видела его на станции. Возможно, он едет на машине и опаздывает.

– Мистер Эмброуз сказал, что он приедет на поезде. Велел его подождать.

Мисс Лайл нахмурилась и вперила взгляд в воду. Прошло еще две минуты, потом лодочник крикнул:

– Вот он. Идет. Вот мистер Уиттингем. – Трижды заверив всех в появлении Уиттингема, он стал готовиться к отплытию. Корделия подняла голову и через ослепляющую пелену солнечных лучей увидела нечто похожее на саму смерть на ходулях, которая брела к пристани, сжимая в костлявых пальцах тканевую дорожную сумку. Она заморгала, и когда наконец смогла сфокусировать взгляд, нечто обрело человеческие очертания. Глазницы постепенно превратились в глаза, живые и немного удивленные. Что же касалось комплекции, этот человек действительно казался самым худым и безнадежно больным из всех передвигавшихся без посторонней помощи людей, которых ей доводилось видеть. Однако его голос звучал уверенно, а слова лились легко и непринужденно.

– Простите, что задержал вас. Я Айво Уиттингем. Мне казалось, что пристань намного ближе, и я пошел пешком, а потом, разумеется, уже не смог поймать такси.

Он отверг помощь Олдфилда – правда, без всякого раздражения, и уселся на носу, а сумку поставил между ног. Все молчали. Наконец веревку отсоединили от швартовой тумбы, моряк смотал ее и бросил на борт, мотор вздрогнул и ожил. Почти незаметно судно отчалило от пристани и направилось в открытое море.

Прошло десять минут, но остров, к которому они подбирались с черепашьей скоростью, был все так же далеко, хоть они и отплывали все дальше от берега. Рыбаки на пирсе уменьшились до размеров спичечного коробка, гул города заглушил шум мотора, и, наконец отдалившись, Спимут превратился в разноцветное пятно. Горизонт приобрел бледно-фиолетовый оттенок, сгущавшийся вокруг низких облаков, от которых отделялись кремовые островки и, почти не колеблясь, всплывали в ясную лазоревую высь. Маленькие волны словно мерцали, наполненные светом, который впитывали из чистого воздуха и вновь отражали в бледную голубизну неба. Корделия подумала, что море и берег в отдалении напоминают ей картину Моне – мазки яркой краски на фоне полос другого цвета, так что сам свет становился осязаемым. Она наклонилась через борт и погрузила руку в бурлящую воду. У нее перехватило дыхание от холода, но она продолжала держать руку под водой, расставив пальцы и пытаясь поймать три маленьких волны, искрящихся на солнце. Она наблюдала, как сияющие капельки оседают на волосках на ее предплечье. Из оцепенения ее вывел женский голос. Роума Лайл обогнула каюту и, подойдя к ней, произнесла:

– Эмброуз Горриндж всегда так поступает: присылает Олдфилда, который оставляет гостей в одиночестве, вынуждая их знакомиться самостоятельно. Я Роума Лайл, кузина Клариссы.

Они пожали друг другу руки. Ее рукопожатие было крепким и отдавало приятной прохладой. Корделия представилась, добавив:

– Но я не отношусь к числу гостей. Я еду на остров работать.

Мисс Лайл, бросив взгляд на печатную машинку, сказала:

– Боже правый. Эмброуз ведь не собирается написать очередной бестселлер?

– Насколько мне известно, нет. Меня наняла леди Ральстон. – Возможно, подумала Корделия, стоило признаться, что ее нанял как раз сэр Джордж, однако она чувствовала, что это может привести к осложнениям. Но рано или поздно придется как-то объяснить свое присутствие. Возможно, сейчас наилучший момент. Она подготовилась к неизбежным вопросам.

– То есть Кларисса! И что же вы будете делать, скажите на милость?

– Разбираться с ее корреспонденцией. Звонить по телефону. В общем и целом облегчать ей жизнь, чтобы она могла сосредоточиться на спектакле.

– Для того чтобы облегчить жизнь, у нее есть Толли. Что она об этом думает? Я имею в виду Толли.

– Понятия не имею. Я с ней еще не познакомились.

– Едва ли ей это понравится. – Роума одарила Корделию взглядом, в котором подозрение сочеталось с замешательством. – Я читала об этих странных девицах, очарованных сценой. У них нет ни капли таланта, но они пытаются купить себе членство в клубе, приклеиваясь к своему кумиру. Готовят, ходят по магазинам, выполняют мелкие поручения, как собачки. Они либо умирают от перегрузок, либо зарабатывают нервный срыв. Вы ведь не из этих жалких людишек, правда? Я вижу, что нет. Но разве вы не находите свою работу, так сказать… странной?