Чтение онлайн

«Почему, собственно, это плод воображения в большей мере, чем твой швейцарский садовник?»

Да, у Видока есть масса способов надавить на баронессу, но в конечном итоге он упрется в вопрос, на который никто — из ныне живущих — не сможет дать ответ. Кем был мальчик, которого мой отец в ту ночь вывел из башни? Что с ним произошло потом?

Я достаю с резной полки бутылку молодого бургундского. Наливаю себе полный стакан. Слышу за спиной долгий вздох Видока: он извлекает из кармана трубку.

— У вас найдутся спички, Эктор?

Он набивает трубку долго и тщательно. Все его движения спокойны и рассчитаны, как у стрелка.

— Дело в том, — продолжает он, — что на баронессу нельзя свалить все, как бы нам этого ни хотелось. В конце концов, к самому главному доказательству, тому, на котором все держится, она не имеет ровным счетом никакого отношения.

— О чем вы?

— О записке вашего отца! Той самой, которую я нашел под обложкой дневника. Где он пишет про родинку — ведь, что ни говори, именно это привело нас к герцогине?

— Пожалуй.

Теперь над головой у него образовался дымный ореол, туманный нимб. Клубы окутывают и меня, заполняют мою внезапно ставшую пустой голову.

И вдруг Видок откладывает трубку и достает кожаный бумажник. Найдя нужное отделение, извлекает из него древний листок, потрескавшийся на сгибах. Все с теми же хорошо знакомыми мне словами…

— Что забавно, — Видок обводит пальцем контуры букв, — использованная бумага — от Бруме. Уверен, вам знаком этот магазин, Эктор. Весьма почтенная фирма, они расположены неподалеку от Медицинской школы. Но, видите ли, когда я продемонстрировал месье Бруме данный конкретный образчик его товара, он впал в полную растерянность.

— Но почему?

— «Удивительное дело, — сказал он. — Бумага старинная, но вот водяной знак… бумагу с таким водяным знаком мы стали выпускать недавно, меньше года назад». О да, он был абсолютно уверен. Он сам зарегистрировал этот водяной знак не далее как в сентябре.

Видок касается пальцем края бумаги, мягким жестом отталкивает листок.

— Ну и задали вы мне задачку, Эктор. Ваш отец скончался… прошло больше полутора лет с тех пор, верно? Может, я что-то упускаю, но приходится заключить, что наш документ… не хочется говорить жестко, но большинство людей назвали бы это фальшивкой. — Он сопровождает свои слова медленным кивком. — Да-да, кто-то, по-видимому, преловко над нами подшутил. И, разумеется, такой человек, как я, обязан задаться вопросом: кто?

Он постукивает мундштуком трубки по переносице. Раз, другой.

— Вчера ночью, — продолжает он, — мне, что неудивительно, не спалось. Тогда я предпринял мысленную попытку нарисовать портрет нашего шутника. Я подумал, что, кем бы ни был этот человек, он должен иметь… скажем так, обширный опыт копирования почерка вашего отца. Возможно, у него за плечами годы практики. Так что в итоге он способен писать как ваш отец, когда угодно, хоть во сне. И еще он… предполагаю, он был искренне убежден в том, что Шарль — пропавший дофин, и знал, что для окончательного признания недостает одного-единственного вещественного доказательства. По-видимому, этот человек задался вопросом: «Какая у Шарля Рапскеллера есть особенность? Ага, родинка на ноге!» Думаю, он заметил ее, — Видок негромко прокашливается, — когда помогал Шарлю снимать сапоги. Оставалось лишь подсунуть поддельную бумажку в дневник, и дело в шляпе. И все эти действия — я убежден, Эктор, — совершались абсолютно от чистого сердца. С самыми, что ни на есть лучшими намерениями. Этим человеком двигало желание восстановить справедливость.

Кончиком пальца я соскребаю осадок с внутренней стенки бокала. Кладу в рот и едва не выплевываю.

— Интересная теория, — замечаю я.

— Да уж, сегодня у меня прямо-таки день теорий. Жаль только, что ни одна из них не доказуема. Господи боже! За разговорами я забыл, зачем пришел.

Покопавшись в бумажнике, он извлекает еще один документ и раскладывает передо мной на столе.

— Что это? — спрашиваю я.

— Мое собственное сжатое изложение событий. Я записал все, начиная с… ммм… гибели месье Леблана. Поймите правильно, этот отчет предназначен не для широкого использования, а сугубо для меня. Я подумал, Эктор, поскольку вы принимали в деле самое непосредственное участие, то вам имеет смысл просмотреть мои записи. Почитайте, и если все верно, — рукой в перчатке он касается последней страницы, — подпишите, если не возражаете, здесь.

Взяв первую страницу, я пытаюсь читать, но буквы никак не желают складываться в слова.

— Примерно так я все и запомнил, — выдавливаю я.

— Вы уверены? Не стоит ставить свое имя под чем-то, в правдивости чего вы сомневаетесь.

Затолкай в эту комнату хоть сотню свидетелей — ни один из них не услышал бы в его словах скрытый смысл. Но я слышу.

— Я уверен.

— В таком случае большое спасибо. У вас найдется перо?

— На письменном столе.

— Ах! Вот и оно. И чернила свежие! Здесь у вас все такое новое.

Поставив передо мной письменные принадлежности, он — кто знает зачем — отворачивается. Я бы решил, что из милосердия, если бы не спина: каким-то образом она настораживает больше, чем выражение его лица. И, скользя пером по бумаге, я чувствую это — в каждой букве и каждом росчерке.

— Готово? — певуче вопрошает он.

Видок с непроницаемым лицом изучает подпись. Закончив, кладет рядом с листком записку отца. Некоторое время сравнивает документы. Потом, кивнув, убирает все в бумажник.

— На этом, пожалуй, можно закончить, — спокойно произносит он.

Он уже почти у самой двери, когда ко мне возвращается дар речи.

— Шеф!

Одно-единственное слово как будто создает вокруг нас особое пространство. Я впервые обращаюсь к нему так.

— Зачем вы взяли меня с собой?

— Взял куда?

— В Сен-Клу. Я ведь не был вам нужен. Вы понимали, что я буду только путаться под ногами. И вообще — почему вы с самого начала решили привлечь меня к расследованию?