Чтение онлайн

Что до нее, она устроила себе рабочее место в другом конце студии и поставила там свой компьютер. Она провела новую телефонную линию, специально для подключения к Интернету, и там искала отрывки из книг, цитаты из философских трактатов, переписывалась со специалистами по своей тематике. Большую часть времени она посвящала работе над диссертацией, но, набирая страницу за страницей, иногда забывала сохранить текст, — зато это позволяло ей убивать время.

Марк искал.

Хадиджа писала.

Стук двух компьютерных клавиатур оглашал студию.

Как будто два скелета стучали костями в бешеной пляске смерти.

А поиски в Марне продолжались.

Безрезультатно.

А вовне происходили какие-то явления, какие-то важные сдвиги. Изменения, имевшие к ним непосредственное отношение, но оставлявшие их совершенно безразличными.

«Черная кровь» по-прежнему лидировала в списке продаж, и «недавние события» способствовали этому. По словам Ренаты Санти, издательницы Марка, тиражи вот-вот должны были перевалить за триста тысяч — «катаклизм!» — вопил ее голосом автоответчик. Марк не реагировал: он отказывался от интервью, от раздачи автографов, от общения с кем бы то ни было.

Хадиджа со своей стороны оставалась этой зимой, безусловно, одной из самых востребованных манекенщиц. Многие кутюрье приглашали ее в свои дефиле, а предложения о фотосессиях шли со всех концов света. Она велела своему новому агенту, с которым изредка общалась по телефону, соглашаться только на съемки в Париже. Она и слышать не хотела о том, чтобы уехать из Франции и оставить Марка.

Он — автор бестселлера, богатый, обласканный критиками.

Она — супермодель, чья колоритная внешность заморской принцессы соответствовала тенденциям моды.

Две звезды, две заблудшие души, забившиеся в небольшую квартирку-студию Девятого округа.

После пережитого кошмара они яснее осознавали, насколько лживы ценности окружающего их мира. Успех, удача, комфорт — разве все это имело хоть какой-то смысл?

Марк искал.

Хадиджа писала.

А поиски в Марне продолжались.

Безрезультатно.

В тот вечер Хадиджа вернулась в девять часов.

Дело было в субботу. Она провела целый день на фотосессии для японского журнала. Она чувствовала усталость и непреходящее изумление от своего успеха. Сегодня фотограф специально направил свет на следы от швов и прошептал ей, перегнувшись через аппарат: «Шрамы потрясающие! Можно подумать, ритуальные надрезы».

При этих словах она расплакалась. Эта глупость сразу напомнила ей Венсана: только он мог бы вдохновенно произнести подобную чушь. И самое главное, произнести ее так, чтобы это не было обидно. Хадиджа постоянно ощущала, как ей не хватает его. С каждым часом, с каждым днем ее горе только усиливалось.

Она открыла дверь в жутком настроении. Как долго еще она сможет выносить такое гротескное существование? Чтобы найти какое-то извинение, она повторила себе, что речь идет о персональной терапии. Соглашаясь на съемки, выставляя напоказ свои шрамы, она залечивала свои внутренние раны. Отметины вокруг ее рта — это Реверди в своем комбинезоне, это надвигающееся хромированное удушье, это глаза Венсана, катящиеся по одеялу…

Да: она снималась, чтобы справиться со своими травмами. Ради себя самой, но и ради других. Ради Венсана. Ради почтового служащего. Ради всех девушек, убитых этим мерзавцем в Юго-Восточной Азии.

Он мертв, а она жива.

Он лежит на дне реки, а она поднялась на самый верх.

Но все это оставалось лишь вывеской. Таким способом она пыталась преодолеть ужас, затаившийся где-то внутри, в глубинах ее сознания, победить смутную уверенность в том, что Жак Реверди не умер. Он где-то бродил. Раненый. Разъяренный, Полный решимости. Если он еще существовал на этой земле, он мог увидеть новые фотографии Хадиджи. Живой. Несломленной.

Она поставила сумку на бронзовую чашу, приспособленную специально для этой цели, и напомнила себе о принятом сегодня решении: надо уйти от Марка. Вдвоем они никогда не выпутаются. Их единение было бесплодным. Поскольку тела так и не нашли, они постоянно всматривались в пустоту, постоянно задавались одним и тем же вопросом и рефлекторно цеплялись друг за друга. Они падали в бездну и тянули друг друга за собой.

Она твердо решила, что сегодня вечером скажет ему об этом.

Она уже слышала его молчание, его непостижимую немоту.

— Марк?

Ответа нет.

Она решительно сделала несколько шагов вперед и повторила:

— Марк?

Он лежал там, возле своего стола, скорчившись на полу. Хадиджа бросилась к нему. Его тело было твердым, как будто деревянным. Она подумала о трупном окоченении, но, прикоснувшись к коже, почувствовала ее тепло: Она положила руку ему на шею и нащупала пульс — медленный, напряженный.

Он не умер: это кома.

Она бросилась к телефону. Ее пальцы сами набрали номер «неотложки». Номер, который она так часто набирала, когда у отца или матери случалась передозировка.

Разговаривая с оператором, она уже представляла себе дальнейшее: приезд «скорой помощи», суету врачей, их тяжелые шаги в комнате… Это хаотичное вторжение, нарушающее ход жизни, сбивающее с повседневного ритма, переворачивающее вверх дном весь дом… Эта смесь паники и спасения, бывшая лейтмотивом ее жизни в Женневилье.

Она положила трубку. До нее вдруг дошло, что она до сих пор не сняла костюм, в котором снималась: замшевые сапоги, меховая куртка — органические, жестокие материалы, напоминающие о смерти и крови, очень модные этой зимой. И подходящие к обстоятельствам: почему-то они придавали ей силу, делали ее более дикой.

Она вернулась к Марку, по-прежнему без движения, посмотрела на втянутую в плечи рыжую голову, подсунула под нее подушку с дивана. Вот уж точно, «умер за дело».

Сейчас она окончательно решилась.

Она проследит за тем, как его заберут в больницу, приберет тут все и сразу же уйдет.

— Ну, тут типичная истерия.

Врач «неотложки» даже не снял куртку. Этот высокий парень с огромной волосатой головой, казалось, и спал в одежде. Хадиджа предложила ему кофе, ему и капитану Мишелю, золотистому полицейскому из больницы, который пришел ей на помощь. Еще два человека вынесли Марка, закутанного в блестящее согревающее одеяло, на носилках.