Чтение онлайн

К ней приходили и пытались утешать и её сестрички, и Пьер с Филиппом, и Элиза. Но она всех просила мертвенно-спокойным голосом оставить её одну, — и то, что она именно ПРОСИЛА, а не кричала, не ругалась и не топала в бешенстве ногами, говорило соболезнующим яснее всего, какое тяжкое постигло её горе.

«Она не вела себя так даже когда умерла её мать, — подумал, увидев дочь, граф. — Как это не похоже на мою неунывающую, жизнерадостную Дом! Мне надо ещё навестить и успокоить Мари-Флоранс… Но с ней гораздо проще. Фло всегда может найти утешение в молитве; а Доминик невозможно представить кающейся и бьющей себя в грудь перед распятием, как Магдалина.»

— Дочь моя! — сказал старик. Дом наконец оторвала свой взгляд от некой невидимой точки и посмотрела на отца.

— Папа… — прошептала она. — Зачем ты согласился на этот брак?

— Я спасал свой замок и своих дочерей, Мари-Доминик.

— Я думала… думала, что ты хочешь обмануть герцога. Что ты ждешь Монсегюра и Дюваля. Я только хотела выиграть время до их появления…

— Разве ты не слышала? Барон Дюваль далеко на юге, у Каркассона. А замок Марианны пал, и Монсегюр сдался Черной Розе. Никто бы не пришел нам на помощь, Дом! Поэтому — если это хоть немного облегчит твою боль — знай, что своим браком с герцогом ты спасла нас всех!

— Да… но цена слишком высока, папа.

— Ты еще слишком юна и не знаешь, что за все в этой жизни приходится платить. Неисповедимы пути Господни, девочка моя! Возможно, ваш союз окажется счастливым… и ты полюбишь своего супруга!

— Нет… никогда… скорее я умру!

«Только не мысль о смерти! Надо взбодрить её, направить её мысли в другое русло!»

— Дочь моя, я принял решение… Я отправлю тебя к своей двоюродной сестре Агнесс, которая является аббатисой монастыря Святого Доминика в Мон-Луи. Она много лет назад вышла замуж за кастильского гранда и долгое время жила при испанском дворе, но, овдовев и оставшись бездетной, вернулась во Францию и постриглась в монастырь, достигнув через десять лет высокого звания аббатисы. Агнесс — женщина весьма ученая и достойная, знающая к тому же прекрасно все тонкости дворцового этикета… Я растил тебя и воспитывал, Доминик, любя и лелея; но теперь понимаю, как мало я тебе дал. Да, ты прекрасно владеешь мечом и луком, ты лучше любого самого искусного наездника держишься в седле. Будь ты моим сыном, а не дочерью — я бы гордился тобой безмерно! Но — увы! — девушке, а тем более замужней женщине, все это знать и уметь совсем не к лицу. А твои знания ограничены, ты — как полевой цветок, не ведавший ножниц садовника. Я баловал тебя и потому позволял слишком многое… Теперь ты видишь сама, к чему привели твои безрассудство, несдержанность и непослушание. Мари-Доминик! Отныне ты — не только моя дочь; ты замужем, твой супруг — кузен короля, и я не хочу, чтобы твой муж краснел за тебя, когда ты окажешься в Париже, и тебя представят его и ее величествам. Поэтому ты отправишься в монастырь, где тебя научат достойным манерам, музыке, рисованию, пению, вышиванию, языкам. Завтра утром ты отправишься в дорогу. А пока — переоденься и спускайся в нижнюю залу. Стол уже накрыт, и свадебный ужин готов.

Хотя Дом не ела практически со вчерашнего вечера, её замутило при мысли об еде. А, может, от того, что отец сказал «свадебный». Она восприняла известие о монастыре абсолютно равнодушно. Быть может, это даже к лучшему — оказаться подальше отсюда, где все и вся напоминает ей о её позоре и невосполнимой утрате … Утрате свободы, юности, душевного спокойствия, радости. Все это было потеряно ею навсегда.

— Я переоденусь, папа, но есть я не хочу.

— В таком случае, — сказал старый граф, — я позову Элизу, чтобы она помогла тебе, и жду тебя в конце коридора, около комнаты твоих младших сестер.

Через десять минут Доминик подошла к спальне Анжель и Николь. Зачем отец позвал её сюда? Эта комната стала ей ненавистна, как и все, что было связано с Черной Розой.

Граф стоял на пороге. Рядом с ним топталась в некотором замешательстве Мюзетта с веником и деревянным совком в руках.

— Мюзетта! — произнес Руссильон. — Отдай совок и веник Мари-Доминик и ступай ужинать. Моя дочь насорила здесь — она и уберет! Ты поняла меня, Доминик?

Дом с необычной покорностью приняла из рук опешившей Мюзеты веник и совок и вошла. Дверь за ней закрылась. Ванну уже убрали. На синих коврах на полу и на постели лежали куски изрезанного ею плаща герцога. Окно было открыто, и ночной ветерок весело гонял по комнате клочки горностаевого меха. Девочка, сначала медленно и как бы осторожно, но постепенно все с большим ожесточением принялась сгребать веником эти жалкие останки недавно столь роскошного одеяния Черной Розы. Неожиданно какой-то предмет, задетый веником, покатился прямо ей под ноги. Это был драгоценный флакончик с загадочным зельем. Рубиновая крышечка вылетела, и опять все тот же странный волнующий аромат поплыл по комнате.

Дом схватила флакон, заткнула пробкой и, подойдя к окну, с силой размахнулась и швырнула дорогую безделушку в ров с водой. Далеко внизу послышался всплеск… О, если б можно было так же просто и легко зашвырнуть куда-нибудь подальше весь этот ужасный нескончаемый день!

Она снова с остервенением начала махать веником. Вдруг то ли смех, то ли рыдание вырвалось из её груди. «Я здесь работаю, как простая служанка! Я, графская дочь… Нет, не графская дочь — а герцогиня, жена двоюродного брата короля!»

Это было невыносимо. Она бросила веник и упала на постель, рыдая и бессильно молотя по шелковому голубому одеялу маленькими кулачками.

Разрядка наступила. Стоявший за дверью и чутко прислушивавшийся к звукам за нею старый отец облегченно вздохнул, перекрестился и медленно пошел по коридору к комнате Флоранс.

Заглянувшая в комнату круглая полная луна равнодушно смотрела на плачущую тринадцатилетнюю девочку, лежавшую ничком на кровати. «Пути Господни неисповедимы, — словно говорила луна, — и могло случиться так, что эту ночь ты провела бы на этой постели не одна, а со своим супругом, герцогом Черная Роза.»

За час до описываемого в замке графа ещё более драматические события происходили на холме, где притаились пятнадцать головорезов, поджидающих Черную Розу. Бандиты услышали стук копыт и снова поспешили к краю тропинки, чтобы посмотреть вниз на подъезжающих. Наступила ночь, но луна уже всходила, освещая мертвенно-бледным светом дорогу к замку.

— Трое! — сказал один разбойник.

— Один — в белом плаще… — задрожав от возбуждения, прибавил другой. — Франсуа, погляди — это он?

Их главарь посмотрел вниз.

— Точно, ребята! Это его конь… и белый плащ! И его оруженосцы! Готовься! Ты, Крепыш, руби подпиленное дерево, но смотри, не опоздай, чтоб они не проскочили! Вы, Конрад и Жюль, полезайте с сетью на деревья. Да сами не запутайтесь, ротозеи! Мы не должны их упустить!

Всадники были уже близко. Они слегка придерживали скачущих в гору лошадей. Голый склон кончился, — они оказались под густым сводом деревьев, растущих на вершине холма. Едущий чуть впереди всадник в белом плаще взмахнул рукой, приказывая этим жестом своим спутникам ехать быстрее; но вдруг большое сухое дерево покачнулось и начало падать прямо перед мордой его вороного жеребца.

Рыцаря спасла лишь мгновенная реакция, — он успел вздыбить и повернуть коня; а вот один из оруженосцев (это был несчастный Жерар) прямо вместе с мчавшейся лошадью напоролся на длинный голый сук, который, как копье, пронзил грудь нормандца и вышел, окровавленный, из его спины. Жерар затрепыхался, как бабочка, нанизанная на булавку; но вскоре тело его обвисло. Он был мертв. Лошадь его сломала себе передние ноги и тоже билась на земле, тщетно пытаясь подняться. Затем один из разбойников прирезал её.