Черная шкатулка
Шрифт:
«Я работал, — говорит он, — смотрите, вот мои руки,
вот карта всех моих дорог.
Повсюду я не мог поспеть».
картинки
Китайский крестьянин впервые ехал поездом.
Все ему нравилось.
Но больше всего — картинки в окне.
Природа, эта художница,
не знающая себе равных,
рисовала их китайской тушью:
пухленькие облачка,
округлые холмы,
миниатюрные замки,
одинокие джонки, затерявшиеся
на глади фиолетового озерца.
— Если бы я знал,
кто меняет эти картинки в деревянной раме, —
сказал себе крестьянин, — если бы я знал
того, кто меняет картины в деревянной раме,
я б ему, наверное, сказал:
«Сколько вы возьмете, сударь, за одну картинку?»
За маленькую картинку с юношей в лодке
(покачивающейся на дорожке, проложенной во мраке лунным светом),
который напрягает слух и слышит с берега далекий
слабый голос: «Любимый, ты гребешь ко мне?»
Зачем же, сударь, вы так часто меняете картинки?
Почему хотя бы одну из них, хоть самую маленькую
нельзя оставить до конечной?
пророк
Пока я тут занят починкой сети,
хочу сообщить вам новость:
снова отозвался старик Галлей,
астроном.
Он все живет на той комете,
которую когда-то сам же и открыл.
Помните, ее еще называли
«косматая»,
и «бич человечества»,
и «божье наказание».
Квартирка у него в самом низу,
в пылающем хвосте.
С центральным отоплением,
горячей водой
и газом.
У Галлея и его кометы
джентльменское соглашение:
комета будет его даром возить —
за то, что он ее открыл,
а старик Галлей
раз в семьдесят девять лет
может сверху посмотреть
на старую добрую Англию.
Такой у них, стало быть, уговор.
Значит, пока я тут занят сетью,
хочу вам сказать,
что старик прилетит в 65-м.
Смотрите,
чтобы мы еще здесь были.
Было бы глупо подвести старика.
Представляете, как он будет расстроен,
если не найдет то место, где играл в гольф,
свой клуб или Лондон?
А потом у нас снова будет время:
целых семьдесят девять лет.
коммуникации
Должно быть, особый характер был у человека. У того,
кто первым ударил в барабан. И впрямь особый характер,
ведь знал, что кто-то его услышит!
Никто не бьет в барабан просто так, для себя.
Разве что дождь и дети.
Видно, страстный был человек и страстно чего-то желал;
а, может, страстно боялся…
Видно, до этого он кричал, но джунгли поглотили его крик.
Тогда он взял палку и начал бить по дереву.
Там-там.
Тут-тут.
Многое изменилось с той поры. Погасли огни
на вершинах гор, и тамтамы гулко звенят в ритме танца,
отдавая почести английской королеве
или советскому премьеру.
Но не в этом дело, коммуникации действуют безотказно.
Точно старый горшок проволокой, свет обмотан паутиной
электромагнитных волн. В каждой каморке,
в палатках и пещерах, разливаясь, плещется море
радиопередач для женщин, музыкальных дуэтов
и репортажей с чемпионата по хоккею.
В темноте мерцают магические глаза, и пальцы радаров
ощупывают облака.
Мы слышим, как бьется сердце пса, который летает вокруг
земного шара, и знаем, в какое время ему был подан завтрак.
Мы плаваем в море невидимых импульсов и впечатлений.
Достойные смеха пловцы! Ведь и за спинами мировых
рекордсменов море тотчас смыкается вновь…
Коммуникации работают безотказно, это верно.
А за столом сидят двое — локоть к локтю и даже колено к колену,
и часто один не знает, что думает другой. Просто не настроен
на его волну.
И когда в одном тревожно гудят барабаны и полыхает пламя
возбужденных нервных токов, другой испытывает
отчаянную скуку…
памятник
В компетентной подкомиссии ЮНЕСКО
уже несколько лет лежит проект
доктора архитектуры профессора Тео Пишториуса,
заслуживающий экстренного рассмотрения:
на двадцатиметровом обелиске из синтетики — стремянка,
на самом ее верху — прыщеватый подросток,
еще не вышедший из этого прискорбного возраста.
В руках у него коробок спичек
(0,7x1, 8x2,5 метра),
и одной спичкой он с робкой улыбкой
пытается поджечь стремянку.
На обелиске надпись из чистого плутония:
«Человечество»
старое доброе время
Наступит время, и вместо замков шкафы будут с фотоэлементами.
Бабушка подойдет, даже не пошевельнет пальцем,
и шкаф откроется сам собой.
Налетят внуки. А крику сколько!