Чтение онлайн

То же относится и к кокоро. Сэнсей Киеу, Мусаши Мурано, посвятил этому свою жизнь. Ибо без веры кокоро ничто.

По-японски, говорил Мусаши Мурано, кокоро означает «суть вещей». Но как и в большинстве других языках, японские слова имеют множество значений и оттенков. Для тебя – но не для меня – кокоро значит «внутренний мир»... суть того, чему я тебя учу: пустоту. Пустота наполняет тебя ощутимее, чем все вещи этого мира; пустота, которая позволяет тебе черпать силы из самого времени.

Киеу применил кокоро.

Он напряг кончики пальцев, слегка согнул их – любой, кто хоть немного знаком с боевыми искусствами Японии, сразу же узнал бы по углу их изгиба подготовку к удару катана, – и нанес Толу удар в диафрагму, по силе ничуть не уступающий взрыву кумулятивного снаряда, выпущенного из псевдо-"Никона". Пальцы прошили диафрагму насквозь, и в ту секунду, за которое сердце Тола сделало свой последний удар, Киеу одним движением вырвал селезенку, поджелудочную железу и печень. Он поглядел на небо, где уже появились первые краски утра, поднял камеру и, обернувшись к лежащему на спине Толу, нанес последний, самый сокрушительный удар. Киеу ушел, оставив позади еще один труп.

Кима вызывали в Сиэтл.

Конечно же, это Ту. Он редко виделся со своим искалеченным братом, но сейчас Ким был рад предстоящему свиданию. В последние месяцы Ту практически изолировал себя от внешнего мира, письма писал более чем пространные, ив глубине души Ким подозревал, что брат впал в свое обычное состояние, которое можно было определить одним словом: кротость. Он жалел, что не приехал к нему раньше – прошло больше года, когда он последний раз, как вот сейчас, пробивал плотную облачность и приземлялся в международном аэропорту Си-Тэк. Ультрасовременная подземка мгновенно доставила его к выходу из аэропорта.

Ту жил в высотном здании, выходящем на Пагет-саунд. В квартире был балкон, нависающий над самой водой, где у причала на якоре стоял его 35-футовый шлюп. Ким прекрасно знал все эти подробности, потому что из своего кармана оплачивал всевозможные атрибуты, необходимые Ту для жизни на Западе.

Когда-то брат обожал выводить шлюп в море – мимо Порт-Таунсенд, он проходил Викторию в Британской Колумбии и забирался к самой западной оконечности Вашингтона. Там он обязательно встречался с кем-нибудь из мака из близлежащего Татуша, или иначе говоря, индейской резервации.

Мака были его единственными друзьями с тех пор, как он поселился в Сиэтле. Ким одно время пытался понять, что у них может быть общего с братом, если не принимать во внимание, что и он, и они, были изгоями, неудачниками, людьми, которых общество вначале искалечило, а потом отринуло.

Ту учил их, как узнавать по звездам будущее, мака, в свою очередь, научили его пить. По крайней мере, так казалось Киму. Число самоубийств индейских резерваций в шесть или семь раз превышало средний показатель по стране. Индейцы, похоже, из всех развлечений отдавали предпочтение самоубийству, которое, в отличие, например, от их любимого мескалина, никоим образом не было связано с отправлением религиозных культов и обрядов.

Но в этот раз дверь квартиры открыл не Ту: это была молодая женщина, которую он раньше никогда не видел. Она приветливо улыбнулась:

– Вы, наверное, Ким.

Она протянула руку и без лишних слов взяла его чемоданчик. Заперев входную дверь, проводила его в гостиную. На женщине были белые шорты и полосатая майка.

Она была высокая и, по меркам Кима, несколько полная, с округлыми формами – у восточных женщин такой фигуры не бывает. По тому как майка обтягивала грудь, Ким понял: здесь все без обмана, грудь своя, настоящая. Длинные сильные ноги, светлые вьющиеся волосы, пышной гривой ниспадающие до плеч. Она походила на картинку из журнала для мужчин.

– Извините, – неуверенно начал он, – но вы...

Она взмахнула рукой и рассмеялась:

– О, Господи, простите!

Она протянула ему руку, и Ким подумал: «Да, она американка, настоящая американка».

– Эмма. Эмма По, – она говорила непринужденно, васильковые глаза искрились смехом. – Нет, нет, я знаю, о чем вы подумали – я не родственница великого Эдгара Алана, моя семья, а нас девять человек, из Миннесоты.

– И давно вы знаете моего брата... мисс По?

– Эмма, – поправила она. – Никто не называет меня мисс По. Что же касается вашего вопроса – около полугода, Ким. – У нее был прямой, открытый взгляд. – А Ту поджидает вас на балконе. Идите к нему, а я тем временем приготовлю вам что-нибудь выпить и заодно отнесу ваш чемоданчик в спальню. Итак, что будете пить?

– Если можно, чай.

– Крутой кипяток и никакого льда, верно? Ким удивленно посмотрел на нее:

– Да.

– А я ходила утром по магазинам и купила для вас «Чайна блэк», – глаза ее снова смеялись.

Ким сделал вид, что не понял намека:

– Вообще-то, «Чайна блэк» пьет Ту.

– Нет, что вы, он уже давно не притрагивается к крепкому чаю. Мы предпочитаем кофе. Декофеинезированный, естественно.

– Естественно, – словно попугай, повторил Ким и ужаснулся.

Гостиную перекрасили, отметил Ким: стены стали нежно-голубыми, потолок – светло-желтым. А еще появилась декоративная лепнина, для современного интерьера деталь совершенно немыслимая.

Он раздвинул широкие стеклянные двери и вышел на балкон. Здесь тоже многое изменилось. Пол был застелен ковровым покрытием, а сам Ту сидел в легком шезлонге, вытянув перед собой парализованные ноги. Его инвалидное кресло отсутствовало.

Услышав шаги за спиной, Ту повернул голову: глаза его закрывали зеркальные солнцезащитные очки, он был одет в темно-зеленую майку с короткими рукавами и голубые джинсы. Увидев брата, он широко улыбнулся:

– Ким! Как я рад тебя видеть!

У него был очень низкий и сиплый голос – естественный для человека, во время войны постоянно дышавшего дымом.

Ким подошел к ограждению балкона: вдали виднелись жилые кварталы Уинслоу – чертовски симпатичное место, в который раз восхитился Ким.

– С тех пор, как я последний раз был у тебя, здесь многое изменилось.

– Тебе надо просто чаще приезжать, – усмехнулся Ту. – Я знаю, сюрпризов ты не любишь, но очень уж не хотелось писать письмо. Я решил, что будет лучше, если ты увидишь ее собственными глазами.

Ким обратил внимание, что брат отпустил волосы: черные и густые, как волчья шерсть, они почти доходили до плеч. От этого он казался значительно моложе.