Чтение онлайн

– А сейчас?

– А сейчас у меня есть ты. И, кроме того, я обрела себя. А балет будет со мной до тех пор, пока я смогу танцевать. Не так-то трудно сказать это вслух, не так страшно. Может, потому, что пока мне это не грозит, а когда настанет то время, я буду не одна.

Она поглядела на него и перевела взгляд на бархатную коробочку:

– А что внутри? – тихо, в предвкушении чуда, как ребенок рождественским утром, спросила Лорин.

– Открой.

Лорин открыла крышку, и с черной подушечки ей весело подмигнуло платиновое кольцо с бриллиантом. Во все стороны рассыпались разноцветные искры – красные, синие, зеленые, голубые, желтые, пурпурные. Они играли на гранях драгоценного камня.

– О Трейси! – только и могла вымолвить Лорин. Она осторожно достала кольцо из коробочки. – Какое, красивое!

Она надела кольцо на палец, и улыбка осветила ее лицо. Лорин посмотрела прямо в глаза Трейси:

– Но почему ты дал мне его сейчас?

– Потому что я вернусь. Ты не должна в этом сомневаться.

Киеу чувствовал, что в душе его начали происходить таинственные изменения. Он отослал Эллиота, понимая, что если тот задержится еще хоть на полсекунды, он набросится на него и выколет глаза. Он не хотел этого, но позыв был столь силен, и Киеу понимал, что не в состоянии владеть собой: так паук, уже насытившийся, все же рвется к запутавшейся в его сети жертве и не может остановиться.

Ноздри его раздувались, пахло кровью и прогорклым жиром. Запахи напомнили ему о доме, о многом, что он уже начал забывать.

Макоумер, его отец, наставник, человек, перед которым он в неоплатном долгу – этот человек оказался лжецом, искуснейшим манипулятором. Киеу чувствовал, как что-то умирает в его душе, что-то ускользает из нее и скрывается в причудливо извивающихся тенях. Он пытался остановить эту незримую субстанцию, но не сумел.

Все, все, что он знал, чему его учили и в чем уверяли, оказалось ложью! Восприятие мира, процессы, происходящие в нем, его механизм – даже тиканье часов – все ложь, все фальшивка!

Он снова стал ребенком, несчастным обездоленным сиротой из Пномпеня, чей отец умер, мать впала в беспамятство, а старший брат, Самнанг, бежал, растворился.

«Иди! – прозвучала где-то далеко-далеко команда. – Следуй за Самнангом! Следуй за своим братом!» И Киеу подчинился тогда этому словно спущенному с небес приказу, он повернулся спиной к прежней колониальной жизни, которую вел при дворе Сианука, сел на велосипед и, повинуясь властному зову и своим инстинктам, уехал в джунгли, прямиком в распростертые объятия Чет Кмау.

Прежняя жизнь перестала существовать. Он родился заново, произошла как бы следующая инкарнация. Но он все же не мог забыть ту жизнь, уроки которой постигал с младенчества. И потому одна жизнь наложилась на другую, совместились два слоя, две краски. Киеу пытался разделить их, какое-то время ему это даже удавалось, но, как оказалось, успех был лишь частичным.

А потом он встретил Макоумера, человека, который одного за одним истребил убийц Сама. Могли когда-нибудь Киеу вернуть ему столь огромный долг? Вот уже долгие годы он отчаянно пытался это сделать, беспрекословно выполняя любое желание Макоумера. И это было самое меньшее, чем мог услужить ему Киеу.

Тренировки у Мусаши Мурано превратили молодого Чет Кмау в безраздельного властелина над подобными себе. Но что произошло с другой половиной его души? С воспитанием, которое он получил в детстве? Он не забыл и никогда не смог бы забыть тот сияющий свет, который исходил из его учителя, ток, пробегавший по телу от одного лишь прикосновения наставника, его понимающий мудрый взгляд. Он отчаянно боролся, чтобы сохранить в себе знания, которые преподал ему Преа Моа Пандитто: Киеу верил ему. Но он верил и Мусаши Мурано. Верил и Макоумеру.

Тело его было покрыто потом, от колоссального внутреннего напряжения непроизвольно сокращались и вздрагивали мышцы. Где я? Что должен сделать? Кому верить? А вдруг лгут все? Киеу вздрогнул: кажется, он наконец понял самое главное, и едва не задохнулся от этой мысли.

Теперь он все знал. События, которые стремительно проносились мимо него, и в которых он порой принимал участие, вдруг раскрыли перед ним свой глубинный смысл. Шлюзы были подняты, поток захлестнул Киеу, и из глубин восстала истина. Киеу еще не понимал ее, видел лишь ослепительный блеск, но истина была где-то рядом. Как в то мгновение, навеки выжженное у него в памяти, когда ему открылся сияющий свет, исходивший из Преа Моа Пандитто, как его первое прикосновение, как первое убийство, как первое столкновение взглядов, его и Мусаши Мурано, как тот немыслимо длинный отрезок времени, когда он приставил пистолет к голове Макоумера, как смутное предчувствие, когда он взялся за ручку двери Малис, как первый раз, когда он утонул в глазах Лорин.

Явившееся сейчас откровение было очень похожим на те. Оно было совершенно идентичным.

Мышцы тела снова дернулись и начали сокращаться в такт внутреннему ритму.

Он молча подчинится. Он сделает так, как приказал Макоумер. В конце концов, он в неоплатном долгу перед отцом. Сам отмщен. Апсара засвидетельствовала это танцем тонких пальцев.

А выполнив приказ, он уничтожит Макоумера – очень медленно он умертвит его, лишит самого дорого, заставив при этом широко раскрытыми глазами наблюдать, как он это будет делать, а потом лишит и разума. Киеу хотел, чтобы отец понимал, что он делает с ним, и представлял себе, каким будет его конец: он будет медленно поджарен на самом медленном огне, а скрюченные пальцы апсары станут рвать его плоть. Конец всего сущего.

Он почувствовал, как что-то надвигается на него. Уже совсем близко, рядом. Что-то приблизилось и замерло у него за спиной. Киеу резко обернулся. Что это?

Эллиот Макоумер сидел на краю постели, его била дрожь. День был в самом разгаре, но из-за того, что окна его комнаты выходили на север, счет казался тусклым, будто не очень яркий фонарь горел где-то в конце длинного тоннеля. Даже капли дождя на стеклах были какие-то нереальные, словно дождь шел в ином мире.

Эллиот окинул взглядом свои апартаменты. Лампы он не включал. Зажав ладони между коленками, он, как в детстве, раскачивался взад-вперед. Сон не шел, да он и не хотел спать. Наверное, надо было выплакаться, как когда-то, но и тогда на его плач прибегала только нянька, а ему была нужна мать. Но она умерла, и он это знал. Вот почему маленький Эллиот раскачивался взад-вперед и молча кусал губы, вместо того чтобы заплакать по-настоящему. Потому что плакать было бессмысленно, отец ни за что не пришел бы успокоить его. Даже в тех редких случаях, когда он бывал дома, у него всегда находились неотложные дела, он жил в своем собственном мире. Эллиот подрос, стал неуклюжим подростком, и тогда он впервые подумал, что отец никогда не был ребенком, а родился уже взрослым человеком.