Черное солнце
Шрифт:
Но вот вспыхнули фотообъективы папарацци — и спина девушки гордо распрямилась, взгляд засиял. Принцесса!
На подиуме, на съемках — при блеске софитов, при вспышках фотокамер она преображалась. Скромная девочка становилась Юлсу — Черным Солнцем подиума.
Опытные люди в модельных агентствах говорили, что это свойство настоящего дара. Признак таланта истинной топ-модели, которая достигнет всех мыслимых вершин своей профессии! Что у нее еще так много всего впереди!..
* * *
И вдруг ее карьера оказалась на краю катастрофы.
Все началось с письма, неожиданно полученного из Амстердама ее отцом.
Генерал пробежал его глазами — и лицо Тегишева потемнело. Несколько минут он сидел в немом оцепенении. Потом поднялся, пошел в спальню, к столу, где у него всегда стояли наготове лекарства от сердца.
Зачем Юлсу это сделала — зачем тогда взяла в руки это письмо ? Ведь она была всегда хорошей девочкой. И просто невозможно было раньше представить, что она способна на такое. Никогда бы прежде ей и в голову не пришло прочитать чужое письмо. Папино письмо!
Наверное, все дело было в том, что она испугалась.
Она никогда еще не видела раньше, чтобы ее отец так нервничал. У него было лицо человека, получившего наихудшую из вестей. В соседней комнате звякнул бокал, повеяло запахом корвалола.
Юлсу протянула руку и, быстро схватив, поднесла к глазам оставленное отцом на столе послание.
Сначала она ничего не поняла.
Но все запомнила, у нее всегда была превосходная память. Она будто считывала все, как компьютер…
И ту т вобрала в себя скупую информацию, содержавшуюся в этом маленьком листочке, пришедшем из Амстердама, еще не расшифровав ее. Просто — «перекачала в свою память».
Теперь вся ее жизнь только и состояла из того, что она постоянно расшифровывала намеки Марион Крам, содержащиеся в ее письме к отцу.
А то, что она угрожала обнародовать в прессе, если генерал не откупится от ее шантажа астрономической суммой, было и в самом деле серьезной угрозой репутации генерала.
Отец же, видела Юлсу, быстро успокоился и, казалось, совсем забыл о том письме.
Это вообще вошло в привычку русского человека, как в тех пословицах: «Собака лает, а караван идет…», «Кругом столько грязи…», «Все замараны» и т, д. Не стыдно… Словом, обойдется.
Чего нельзя было сказать о Юлсу. Существенная часть ее жизни прошла за границей. Там она стала взрослой, выросла, сформировалась под влиянием тамошних правил и представлений о жизни. А здесь, в России, иначе относились к проблеме «замаранности».
Сама бы она скорее всего пережила это, как отец.
Но в ее жизни уже появился Эмерик.
И было даже страшно представить, что произойдет, если он узнает о чем-то, хоть отдаленно напоминающем то, что было написано в этом страшном письме. Если подобные подозрения хоть в малой степени коснутся «мон женералъ». Ее безупречного папы.
«Бунинского» седоусого генерала…
Обхватив руками голову, Юлсу раскачивалась, сидя на постели. Неумытая. Неприбранная. Отчаянно ломавшая голову над тем, как все уладить. Неужели нет способа спастись от всего, что свалилось на нее?!
Да ей просто не по силам выдержать все это! Столь страшный груз все-таки должен сваливаться на человека избирательно, по крайней мере после того, когда его плечи хоть немного окрепнут!
А ведь она еще, по сути, маленькая.., маленькая девочка!
Ей страшно и тяжело. И она один на один с этой бедой. Может, все-таки следует поговорить с отцом?.. Нет. Известно заранее, что он скажет:
"Не бери в голову! И хрен с ним, с этим твоим Эмериком… Подумаешь, красавец… Я тебе другого жениха найду… Своего! Еще красивее… Будем мы еще перед ними оправдываться… Перед этой заграницей…
Они для нас, а не мы для них… Подумаешь, богатый…
У нас и своих денег хватает!"
Но ей не пережить, если она потеряет Эмерика, если он отвернется от нее.
В этом все дело.
* * *
Юлсу не боялась ни статей русского журналиста Зворыкина, ни шантажа Орлова-Задунайского. Все, в чем они обвиняли генерала, все это было не правдой.
Но она потеряла голову, когда прочитала письмо Крам. Бактериологическое оружие было реальностью.
Еще девочкой Юлсу знала об этом из разговоров в отцовском кабинете. Под дверью этого кабинета она простаивала когда-то, в детстве, тайком, столько часов.
* * *
Это были главные впечатления ее детства. Освещенный кабинет, запах табака, коньяка, нарезанного лимона.
Отец и его гости, их разговоры.
И ее заледеневшие босые ноги, когда она маленьким привидением, в длинной ночной рубашке, стояла под дверью отцовского кабинета.
Она обожала эти подслушивания!
Отцовская жизнь, подробностями которой он, конечно же, не собирался делиться с маленькой девочкой, казалась Юлсу маняще таинственной, значительной и удивительной, как кино.
И она покорно укладывалась в девять часов вечера в свою постель с расчесанными, расплетенными на ночь длинными волосами, выпивала молоко, обнимала плюшевого мишку, закрывала — искусно! — глаза…