Чтение онлайн

— Что вас поразило в нем, миссис Таппинджер?

— Он мне показался приятным, сильным, мужественным. — В ее глазах блеснул злой огонек. — Мы, факультетские жены, устали от бесцветных, унылых лиц ученых личностей.

Таппинджер не удержался и возразил:

— Он был блестящим студентом. У него была страсть к французской цивилизации, являющейся величайшей после Афин, и удивительно чувствительное восприятие французской поэзии, при этом не забывай о недостаточности его подготовки.

Его жена наливала новый бокал шампанского.

— Ты гений, папаша. Ты из одного предложения сделаешь пятидесятиминутную лекцию.

Возможно, она хотела лишь слегка задеть мужа, о чем говорила ее милая улыбка, но слова прозвучали зло и неуместно.

— Пожалуйста, прекрати звать меня «папашей».

— Но тебе же не нравится, когда я называю тебя Тапсом. И потом — ты отец наших детей.

— Детей здесь нет, и я вполне определенно не твой «папаша». Мне всего сорок один.

— Мне только двадцать девять, — сказала она, обращаясь к нам обоим.

— Двенадцать лет — не большая разница, — он резко прекратил разговор, будто захлопнул ящик Пандоры. — Кстати, где Тедди?

— В детском саду. Я заберу его после дневного сна.

— Бог мой!

— Я собираюсь в Плазу после обеда, мне нужно сделать кое-какие покупки.

Конфликт между ними, затихший на момент, вспыхнул с новой силой.

— Ты не можешь. — Лицо Таппинджера побледнело.

— Почему?

— Я заберу «фиат». У меня в два часа лекция. — Он посмотрел на часы.

— По сути, я должен отправиться в колледж уже сейчас. Мне нужно подготовиться.

— У меня не было возможности поговорить с вашей женой, — сказал я.

— Понимаю. Сожалею, мистер Арчер. Дело в том, что я должен быть пунктуальным, как часы, в буквальном смысле слова, как рабочий на конвейере. А студенты становятся все больше и больше продуктом такого конвейерного производства, приобретающего тонкую прокладку образованности, когда мы за этим следим. Они учат неправильные глаголы. Но они не знают, как вставлять их в предложения. На деле очень немногие из них способны составить правильную фразу на английском, оставим в стороне французский, являющийся языком привилегированного класса.

Было похоже, что обиду на жену он переводит на свою работу и все вместе на предстоящую лекцию. Она смотрела на меня с легкой улыбкой, будто уже забыла о Нем. — Почему бы вам не подвезти меня в Плазу, мистер Арчер? Это также даст нам возможность завершить нашу беседу.

— Буду очень рад.

Таппинджер не возражал. Он завершил еще один параграф о тяготах преподавания во второсортном колледже и отстранился от остатков обеда. Уже через минуту его «фиат» зафырчал, отъезжая. Бесс и я сидели в столовой и попивали шампанское.

— Ну вот, — сказала она, — мы и прикончили шампанское.

— Как вы и рассчитывали.

— Я не рассчитывала на это. Вы — да. Вы купили шампанское, а я не могу перед ним устоять. — Она посмотрела на меня кокетливо.

— А я могу.

— Кто вы такой, — ядовито спросила она, — еще одна холодная рыба?

Бесс становилась резкой. Они становятся такими иногда, когда выходят замуж слишком молодыми и запираются на кухне и просыпаются десять лет спустя, удивляясь, куда подевался белый свет. Будто угадав мои мысли, она сказала:

— Я знаю, я как назойливая муха. Но у меня есть на то причины. Он засиживается в своем кабинете каждый день за полночь. И что же, моя жизнь должна окончиться на этом, потому что все, что его интересует, — это Флобер и Бодлер и эти ужасные студенты? Они делают меня больной, когда толпой ходят вокруг него и говорят, какой он чудесный. — Она глубоко вздохнула и продолжала:

— Мне следовало бы знать, в первые годы замужества, что он не такой уж чудесный. А я прожила с ним двенадцать лет и притерпелась к его темпераменту и его хамству. Можно подумать, что он Бодлер или Ван Гог, если посмотреть, как он себя ведет. И я продолжаю надеяться, что куда-нибудь он придет. Но этого никогда не было. И не будет. Мы увязли в этом вшивом колледже, и он даже не имеет мужества поговорить о себе и о продвижении по службе.

Потрепанная маленькая дурочка, или, может быть, повлияло шампанское, начала произносить речи. Я сделал замечание:

— Вы слишком резко говорите о муже. Ему приходится бороться с трудностями, и для этого ему нужна ваша поддержка.

Она наклонила голову, ее волосы в беспорядке растрепались и свесились на лоб.

— Я знаю. Я пытаюсь оказать ему эту поддержку, честно.

Она опять стала говорить голосом маленькой девочки. Это не соответствовало ее состоянию, к счастью, она скоро прекратила говорить. Она сказала ясным резким голосом, таким, как накануне говорила со своим сыном:

— Нам не следовало бы жениться, Тапсу и мне. Ему вообще не следовало бы это делать. Иногда он напоминает мне средневекового священника. Два самых счастливых года в его жизни — это всего лишь два года до нашей свадьбы. Он часто говорит мне об этом. Он провел их в Национальной библиотеке в Париже, незадолго до войны. Я, конечно, все это знала, но я была всего лишь подростком, а он был светлой надеждой французского факультета в Иллинойсе, и все сокурсники говорили, как было бы чудесно выйти за него замуж, с его импозантным видом Скотта Фицджеральда, и я подумала, что смогу закончить свое образование сидя дома. Вот это я точно смогла.

— Вы вышли замуж очень рано.

— Мне было семнадцать. Самое ужасное то, что я сейчас чувствую себя семнадцатилетней. — Она провела рукой меж грудей. — И что у меня все впереди, вы понимаете? Но годы бегут, и ничего нет.

Впервые в ней прорвалась женщина.

— Но у вас есть ваши дети.

— Конечно, наши дети. И не думайте, что я не делаю все, что могу, для них, и я всегда буду все для них делать. И тем не менее это все — и больше ничего!

— Это больше, чем имеют многие.