Чёрные колготы
Шрифт:
– Поставьте подпись о запрете абортов.
Таня поставила, как все. Надо было ещё адрес указать. Тётка на днях хвасталась, что наделала столько абортов, что пальцев рук и ног не хватит, словно про пельмени. Может, и жизнь от этого у них такая, безденежная?
...
– Поставила?
– спросил дед.
– Да!
– прокричала в ухо Таня.
Дед удовлетворённо протянул пятьдесят рублей.
– Бандерольку-то отнесла?
– вдруг снова спросил хитро.
– Что у вас там? Бриллианты?
– спросила громко Таня.
– Так, пустяки, безделушки, - сморщился дед и отвернулся к стенке, задремал.
Слышно, как тикают часы над кроватью.
– Дед, не могу так!
– сказала Таня.
– Если мужчина - это страсть и дикое притяжение.
Дед спал, запрокинув голову и разинув старческий рот, ему было всё равно.
– Если я хочу - мне надо всё время видеть человека, наслаждаться прикосновением. А так... как я могу дать, если у меня к нему нет ничего? Что он получит, пустоту?
Дед равнодушно молчал. Тикали часы. Петров не предложил ей остаться на ночь, дурень.
– Да, - продолжала Таня.
– Поэтому страсть в безразличие перерастает к ним.
У деда щёки гладко выбриты, без морщин. Меж бровей одна рассекала лоб. Ему был один хрен, что на душе у неё. Таня вздохнула и подумала: "Как же мужики могут пронзать своей грубостью сердце!".
– Я теперь понимаю, - пробормотала Таня, - почему он боится со мной в бильярд, теннис и боулинг играть. С годами остывает всё, так хоть наслаждался бы каждый день сейчас!
Вдруг дед победно сказал:
– Мне девяносто лет!
Влетела моль. У деда воз тряпья и валенки. Дед подкараулил и придавил её к стенке корявым пальцем. Таня поправила юбку, вздохнула и пожаловалась:
– Что-то так всё меня сдавило, дед, а тут ещё с этим его супом. Надо ж, щи его похлебала! На маршрутку сажает, всё в том же задроченном спортивном костюме, чмокнул и двадцать рублей суёт. Вот и вывернуло меня ночью: наревелась. Какие там к восьмому марта подарочки!
Засвистел чайник. Таня пошла выключить. На грязном полу у фиолетовой кучи ядовитых гранул покоилась усопшая мышь. Кругом ковры, пропитанные вековой пылью. Нет бы всё выкинуть, но дед категорически не разрешал ничего трогать. Таня поддала носком мышь в угол. Полюбуйся, дед, своим охотничьим трофеем! Опять накатила смертельная тоска. Она боялась разреветься. После тех двадцати грошей, чтобы не думать ни о чём, заскочила к тётке взять полынь. У тётки Таня глотнула чай и набрала: "Я хочу тебя". Он позвонил: "Меня, старого, больного, разбитого бильярдом ещё хотят? Нет, я уже не тот". Ей стало не по себе. "Всё на письки сводит, когда я о человеческих чувствах!".
Таня вошла в комнату, дед спал. Со стены на Таню смотрела злобная бабака. Мать?
– Он меня сильно задел, - сказала Таня, - щёлкая каналы телевизора.
– Всё. Он сам всё перечеркнул. Подписал приговор себе. Я ему не секс по вызову, пусть платит, сейчас мне деньги нужны, я приеду пару раз, чисто за большие бабки, лысого развеселить, а щи свои лаптем пусть сам хлебает.
Старик, кряхтя, перевернулся на другой бок: "Б...!". Загорланил пьяный голос в подъезде: "Запрыгайти хлопци конив...". Заголосила баба: "Ах, вот ты где, погань!". Снова всё затихло. Шумит вода в бачке ржавым Ниагарским водопадом.
– Ангелочек, ты ещё тут?
– спросил дед, приоткрыв глаза.
День седьмой
Когда вошла, дед спал, отвернувшись к стенке. На кухне разгрузила сумки с продуктами. Мятый чек положила на комод, присела на диван.
– Дед, - сказала задумчиво Таня.
– Я ему показала инстаграм, потом пару фоток, чтоб знал обо мне хоть что то. Спрашиваю: "Почему никогда ничего не спрашиваешь обо мне, тебе похрену, или ты деликатен?" Он грит: " А может быть и то, и то?".
– Ты у меня кастрюлю трёхлитровую с кухни украла, - сказал ядовито дед.
– Думала, не узнаю?
– Ну, поговорили, потом он ко мне эдак на кухне приклеился, мне немного необычно (он по возрасту для меня непривычен, дед, ну, взрословат, что ли, тело не такое уже, понимаешь), но я, если заведусь, то всё хорошо.
– Верни кастрюлю, - сказал дед.
– Я на тебя в милицию напишу, хулиганка.
– Потом, дед, он мне начал показывать свои изобретения дурацкие, как он изобрёл хреновню железную, которая держит наконечник кия, как на балконе там крутит фигню какую-то тип тисков. Ну, я состряпала лицо, что я в восторге.
– Не нужна мне твоя кормежка, мне уход нужен, - сказал тоскливо дед.- Вошла - спроси, как чувствую: "Дедушка, как самочувствие?" и поцелуй в щёчку.
– Дед, я говорю, что пока ещё не привыкла,- продолжила Таня.
– И тут он меня прерывает: "А вот этого не надо. Я - волк-одиночка". Ну, я ему: "Дык пожалуйста! Никто вас не неволит". Ну, что за люди! Что за мир! "Не привыкай", "я одиночка", "не хочу", - передразнила Таня.
– А все хотят, чтоб им отсосали.
Дед крутил старый диск допотопного телефона.
– Алё, - сказал дед в телефон звенящим помолодевшим голосом.
– Женя, здравствуй!
На противоположной стороне провода положили трубку, послышались короткие гудки.
День восьмой
Таня нашла бандероль за холодильником. Потянула верёвку - бандероль не поддавалась. Рванула сильнее. Бумага треснула, выпала пачка старых газетных вырезок, фотка, круглая картонная коробочка и два конверта. Таня выудила конверты скалкой. Открыла первый - и замерла от удивления. Рассмотрела содержимое другого - лицо приняло озадаченный вид. Возникла задача с двумя неизвестными. Таня пошла в ванную, сунула голову под кран, намылила мужским шампунем, смыла, вытерла волосы полотенцем насухо, села на диван, закурила, подумала и решительно набрала телефон деда.
– Дед, я тебя не бросила. Хотела пахать в салоне без остановки, заработать, но чую, сердце отказывается. Хозяйка сегодня продержала до десяти, пудру ногтевую считали. Хочет, чтоб я всё делала за день как за неделю.
– Верни мне мой ключ, - потребовал старик.
– Ключ мой верни!
– Как самочувствие, дед? Целую!
– смачно чмокнула Таня мобильник.
День девятый
Рабочие латали выбоины. Замызганные машины скопились на проспекте и недовольно рычали, готовые рвануть со всей мочи, примять, раздавить, растереть об асфальт, озлобленные от долгого терпения. Водители гудели и матерились.