Чтение онлайн

Рыбаков даже не ощутил нового удара дрелью, он потерял сознание.

Он очнулся, почувствовав лицом неприятный обжигающий холод. Кто-то растирал лицо Рыбакова пригоршней снега. Холодные капли воды стекали за воротник рубашки, щекотали шею. Он открыл глаза и подумал, что жив. Рыбаков обнаружил себя сидящего на полу, спина упирается в ящики верстака, руки связаны за спиной. Голова гудела, как растревоженный осиный улей, ломило виски и затылок. Нет сомнения, он жив, это главное. Вот темноватый гараж, вот оконце во двор, вот отливает темной краской, хромом заднего бампера недавно купленный японский внедорожник.

А вот Фирсов, склонившись над ним, смотрит прямо в глаза. А рядом с Фирсовым какой-то незнакомый белобрысый молодой человек с неприятным лицом. Переминается с ноги на ногу и улыбался, в его небесно голубых глазах прыгают веселые чертики. Почему же так тяжело дышать, чем забит рот, забит так плотно, что языком не пошевелить? Рыбаков дернул руками за спиной, пробуя освободить их от стягивающей запястья веревки. Безуспешно. Тогда он попытался вытолкнуть языком изо рта пропахшую бензином тряпку. Ничего не получилось, Рыбаков лишь испытал приступ тошноты, и стал, тяжело посапывая, часто дышать носом. Он помотал головой, любое движение причиняло лишь новую боль в затылке и висках.

– Что, уже очнулись? – молодой человек наклонился в Рыбакову, мягкой ладонью потрепал того по щеке. – Вы меня слышите?

Рыбаков, пересилив головную боль, кивнул. Что нужно от него этим людям? Автомобили, стоящие здесь, в гараже? Если так, если им были нужны автомобили, почему тогда машины все ещё на месте? Значит, им нужны деньги. Но здесь всего лишь загородный дом Рыбакова, а не филиал банка, где он держит кое-какие сбережения на черный день. Кажется, боль причиняют не только движения, но и мысли.

– Понимаете меня, да? – переспросил молодой человек и ласково заглянул в глаза Рыбакова. – Пришли в себя? Вот и ладно. А то уж я испугался, вы того… Думал вы уже все… Откинулись.

Фирсов, заложив руки за спину, безучастно стоял над Рыбаковым и, кажется, раздумывал, что же дальше делать с жертвой. Наконец, он снял пальто, повесил его на привинченный к стене крючок, стянул с шеи цветастое кашне.

– Будьте молодцом, держитесь, – говорил молодой человек шепотом, словно не хотел, чтобы занятый своим делом Фирсов услышал его слова. – Держитесь, соберите волю в кулак и держитесь, во что бы то ни стало. Это сейчас, в данный момент очень важно… Важно…

Молодой человек не пояснил, что именно важно в данный момент, вместо этого он рассмеялся заливистым искристым смехом и плюнул в лицо Рыбакова.

– Ну-у-у-у, – загудел Рыбаков носом, он изо всей силы дернул связанными за спиной руками, порываясь встать, или хотя бы вытереть с лица плевок, но ничего не получилось, он лишь неловко заворочался на цементном полу и снова прогудел носом. – Ну-у-у-у-ну.

– Шевелится, жив земляк, – радовался парень.

Молодой человек отставил назад правую ногу и носком острого ботинка пнул Рыбакова в грудь. Рыбаков сморщился от боли, но на этот раз заставил себя не издать ни единого звука. Вместе с болью жгла душу обида за несправедливое, злое, циничное унижение. Решено, он сожмет зубы, сотрет их до корней, но будет терпеть побои молча, не пикнет, звука не издаст. Пусть он сдохнет в этом гараже, на этом грязном полу, но своими стонами не доставит удовольствия этому молодому подонку и садисту. Паренек оттянул назад правую ногу и снова, на этот раз ещё резче и сильнее, ударил ботинком в грудь Рыбакова. Против воли тот громко застонал, чувствуя, что на глазах выступают слезы. Эти слезы туманили взгляд, мешали видеть происходящее. Молодой человек нагнулся к своей жертве, поднес губы к самому уху стонущего Рыбакова и внятно пообещал.

– Сейчас ты, земляк, будешь умирать. Очень больно.

Рыбакову стало страшно, он поверил в слова молодого человека сразу и навсегда. Фирсов между тем перебросил длинную веревку с петлей на конце через крюк в потолке. Он продел в эту петлю связанные за спиной руки Рыбакова. Закончив с этим делом, он наклонился к хозяину гаража и спросил, понимает ли тот его слова. Рыбаков кивнул.

– Тогда вот что, – сказал Фирсов, – я задам тебе несколько вопросов. Если тебе есть что на них ответить, кивни головой. Кивок – это «да», знак согласия. Я вытащу из твоего рта тряпку, и мы поговорим. Понял?

– У-у-у, – выдохнул Рыбаков.

– Несколько дней назад ты возвращался на автобусе с областной конференции. Тебя довезли до Москвы. Помнишь?

Рыбаков утвердительно кивнул головой, стараясь понять, что требуют от него мучители. Он не отрывал взгляда от скучающего лица Фирсова, или как там его имя.

– Из автобуса пропал темный кейс. Вы украли кейс?

Рыбаков отрицательно помотал головой. Он хотел ответить, что это всего лишь недоразумение. Никакого кейса он не видел и, конечно же, не брал. Само это обвинение, сама мысль о том, что Рыбаков, как вокзальный воришка, может взять чужое, украсть, унести какой-то там чемодан, это звучит совершенно нелепо, даже дико. Он хотел сказать этим людям многое, но говорить не мог.

– Вы видели, кто это сделал?

Рыбаков снова помотал головой из стороны в сторону.

– Значит, не видели? – переспросил Фирсов. – И сами не брали?

– У-у – у-у, – Рыбаков вертел головой.

– Хорошо, придется поговорить по-плохому, – Фирсов обратился к молодому человеку. – Тяни веревку, но резко её не дергай, иначе он вырубится.

Фирсов кивнул своему молодому помощнику. Вместе, словно заранее отрепетировали свои действия, они взялись за свободный конец веревки, переброшенной через крюк, потянули этот конец на себя. Рыбаков почувствовал, как за спиной поднимаются вверх связанные запястья, растягиваются сухожилия, суставы рук выворачиваются до костяного хруста. Его тело поднималось над полом к потолку. Он хотел закричать от острой нестерпимой боли, закричать, что есть силы, позвать на помощь, жену, любого случайного прохожего, кто окажется рядом. Но вместо крика Рыбаков издал лишь жалобное коровье мычание.

– Ты слышишь меня, слышишь? – спрашивал Фирсов, налегая на веревку, почти повиснув на ней. – Это ты взял кейс? Ты его взял? Ты?

Молодой человек, пристроившись за Фирсовым, старался, как мог. Он отталкивался от бетонного пола ногами, и все тянул веревку на себя, тянул изо всех сил.

На несколько секунд Рыбакову, не знавшему, что ответить, даже не понимавшему вопросов, показалось, что он ничего не видит, что он ослеп от боли. Он и вправду ничего не видел перед собой, только черные круги, расходившиеся по сторонам. Но зрение вернулось. Рыбаков вдруг решил, что вот-вот умрет, не умрет, так сойдет с ума. Но не умер, не сошел с ума, даже не потерял сознания. Ненадолго голова Рыбакова прояснилась, он отчетливо понял, что всю нестерпимую боль, все нечеловеческие страдания ему предстоит пережить, не лишившись чувств, в полном рассудке. Слезы боли, душившие его, слезы, которые Рыбаков уже перестал замечать, уже не капали, лились из глаз. Он замычал ещё горше, ещё жалобнее, ещё пронзительнее.

– Все, опускай, только не дергай, – скомандовал Фирсов. – Вот так, молодец.

Отойдя в сторону, Фирсов выглянул через оконце гаража на двор, стер ладонью с лица мелкую испарину. Нагнувшись под верстак, Фирсов достал пустую бутылку из-под шампанского, фляжку с машинным маслом. Открутив у фляжки пластиковый колпачок, он поставил бутылку на пол рядом с лежащим на боку Рыбаковым, полил посудину солидолом и обратился к своему напарнику.

– Спускай с него штаны.

Рыбаков замычал, затряс головой.