Чтение онлайн

Стивен усмехнулся. Рождество в июне. Всю последнюю неделю он просыпался с этим ощущением каждый день. Выскальзывал из кровати, перелезая через разметавшегося Дэйви, перешагивал через скрипучую половицу возле комнаты Билли, хватался за перила, чтобы ненароком не оступиться. Дрожа — отчасти оттого, что сонное тепло вытеснялось прохладой нового дня, отчасти от возбуждения, — крался в кухню, где золотистая пыль кружилась в солнечных лучах, льющихся в окно.

И все из-за тоненьких зеленых ростков, крошечными изумрудами усыпавших темный суглинок.

Первой вылезла морковка, и при виде листочков у Стивена перехватило горло. Он чуть не расплакался. Из-за какой-то глупой морковки! Да он ее даже не любил никогда.

Стивен старался сдерживать восторг, рассказывая о ростках дяде Джуду, но дядя Джуд и сам пришел в восторг и тут же бросил свой бекон и помчался смотреть. Стивен чувствовал себя новоиспеченным папашей. Только сигареты не хватало. Но дядя Джуд положил руку ему на плечо, и это оказалось даже лучше сигареты.

Вслед за морковью возле прутьев, связанных подобием шалаша, показались бобы. Не верилось, что беспомощные зеленые пятнышки когда-нибудь догонят эти прутья. Удивительно было уже то, что они рискнули попытаться.

Стивену стало интересно, что будет дальше.

Дальше была картошка.

Но перед этим — за три дня до того, как появились морковные ростки, — Стивен, вернувшись из школы, не застал бабушки у окна.

Перепугавшись, он с трудом сдержался, чтобы не кинуться искать ее.

— Ба! — крикнул он на лестнице.

Никто не ответил. Он поднялся еще на несколько ступенек, убедился, что дверь уборной приоткрыта и там бабушки нет.

Дом был пуст.

Стивен пробежал через кухню и застыл в изумлении.

Бабушка была в огороде. Она разглядывала ростки и постукивала по земле своей палкой. С тем же выражением лица, с каким постукивала палкой по вездеходным колесам своей тележки.

Той самой тележки, на которую она сейчас опиралась, — прихватила, чтобы сподручнее было пробираться по огородным ухабам.

Надо сделать для нее тропинку, подумал Стивен.

Он выскочил из дома через переднюю дверь, не забыв подхватить на ходу школьную сумку.

Через какое-то время он приветственно помахал застывшей в окне бабушке и снова вошел в дом.

Задумавшись, Стивен не заметил, как оказался у грядок, — и окаменел.

Прутья, воткнутые для бобов, валялись на земле.

Стивен бросился к грядке, стараясь сдержать дурные предчувствия.

Прутья не просто упали — кто-то выдернул их и разбросал по всему огороду.

По тому, что от него осталось.

Что-то большое и тяжелое потопталось по мягкой черной земле; хрупкие саженцы усеивали грядку, точно поле боя, ярко-зеленые мундиры не скрывали тонких обнаженных корней, которым уже не суждено было вернуться к жизни.

Может, лиса. Или корова. Стивен даже огляделся, надеясь увидеть корову, торопливо скрывающуюся с места преступления. Корова — это, конечно, неприятно, но все-таки лучше, чем человек. Или несколько человек.

Капюшонники. Стивен представил, как они с перекошенными хохотом, прикрытыми капюшонами физиономиями топчут нежные ростки.

Но в глубине души Стивен понимал, что капюшонникам нет дела до его огорода. Они понятия не имеют, что эти ростки значат для него.

С тяжелым сердцем Стивен вынужден был признать — это сделал Льюис.

Из-за беспорядков на кухне, из-за суеты вокруг Райана Финлея, которого увезли в больницу, а оттуда в морг, из-за запертых ворот прошел почти час, прежде чем обнаружилось, что Эйвери исчез. Сначала решили, что он со страху забился в какой-нибудь угол. Но еще через двадцать минут охранники обнаружили «Тоби» и «Ясмин», и тут стало ясно, что Эйвери перелез через стену и бежал.

После своего повышения и перевода из Ньюпортской тюрьмы, что в Южном Уэльсе, директор Лонгмурской тюрьмы упустил четверых заключенных. Четверых за четыре года. Не запредельно много. Лонгмур был тюрьмой исправительного перевоспитания. Некоторых заключенных даже отправляли трудиться за тюремную ограду: чистить общественные туалеты, помогать на фермах. Из-за нехватки охранников одна пара заключенных ухитрилась спрятаться среди техники, а вторая попросту растворилась в густом тумане. Всех четверых задержали на дороге, прежде чем они успели поймать машину.

Но четыре побега за четыре года наводили на малоприятные предположения. Получалось, что за пять лет сбежит пять человек, за шесть, соответственно, шесть — и так далее. От подобных умозаключений у директора неизменно подскакивало давление.

И потому после того, как стало ясно, что Эйвери сбежал, все полицейские, оказавшиеся под рукой, немедленно отправились перекрывать дороги, а дорожным патрулям наказали досматривать все машины, выезжающие из района. Считалось, что, как и предыдущие четверо, новый беглец направится к ближайшему шоссе, где будет голосовать или угонит машину. Поступать иначе было глупо и опасно, даже летом.

Сделав такой вывод, директор сделал и еще один: побеги дурно влияют на персонал тюрьмы, что ведет к падению морального духа.

Директор был хорошим человеком. Ему хотелось, чтобы моральный дух оставался на высоте.

Только бы Эйвери нашелся в ближайшие часы. Только бы пресса не пронюхала, что печально известный маньяк-убийца вырвался за стены тюрьмы, — прежде чем он вернется в эти самые стены.

Директор был хорошим человеком.

Просто он совершил оплошность.

Он не позвонил в полицию.

Первые полчаса на свободе после восемнадцати лет в тюрьме показались Эйвери худшими в его жизни.

Едва только приземлившись по ту сторону забора, он запаниковал.

Чувство это схватило его за горло и стиснуло, вслепую он побежал по плато, подвывая от ужаса. Ноги горели, в легких кололо, даже руки заболели от бега — при том, что он преодолел всего ярдов четыреста. Годы неподвижного сидения в камере не способствовали мышечному тонусу.

Он спотыкался, задыхался и хрипел до тех пор, пока ненависть к себе не победила панику и не заставила его остановиться, взять себя в руки и критически оценить ситуацию.