Чтение онлайн

— Вы когда-нибудь слышали о месте под названием "Обсерватория"? — спросил я их.

Я много раз размышлял над этим. Стоило мне упомянуть об Обсерватории, как у Джеймса Кидда блеснули глаза. Я бросил на него взгляд. Он был молод — лет примерно девятнадцать-двадцать, пожалуй, немного младше меня и, как и я, немного сорвиголова. Тэтч кивнул, как и Хорниголд, последний заговорил:

— Ага, — сказа он. — Слышал я об Обсерватории. Старая легенда, вроде Эльдорадо и Фонтана Молодости.

Я подвел их к столу, огляделся, нет ли поблизости шпионов короля, и разгладил на столе изображение, украденное из поместья Торреса. Оно было немного потрепанно, но от этого оно не переставало быть изображением Обсерватории. Все трое мужчин уставились на него, кто-то с большим интересом, чем остальные, а кто-то явно попытался скрыть свой истинные интерес.

— Что тебе о ней известно? — спросил я у Джеймса.

— Говорят, это что-то вроде храма или гробницы. В нем спрятано какое-то сокровище.

— Черт бы меня побрал, — рявкнул Эдвард. — Ты что, предпочитаешь золоту бабкины сказки?

Тэтч бы не согласился принять участие в поиске Обсерватории. Я это знал с самого начала. Чёрт, да я знал это до того, как открыл рот. Он хотел сокровища, которые можно было бы взвесить, измерить по шкале; ему больше по душе были сундуки, полные восьмерок реалов, покрытые кровью предыдущих владельцев.

— Она стоит дороже любого золота, Тэтч. Да больше в десять тысяч раз, чем мы сможем содрать с любого испанского корабля.

Бен тоже смотрел с сомнением, и по правде говоря, единственным, кто прислушался ко мне, был Джеймс Кидд.

— Мы живем, грабя короля, чтобы кормить его нищих, парень, — напомнил Бен. Он ткнул запачканным, обветренным пальцем в изображение, что я украл. — Это — не богатство, это — выдумка.

— Но она озолотит нас на всю жизнь.

Какими бы достойнейшими людьми не были оба мои товарища — да они были лучшими, с кем мне доводилось плавать! — я проклинал узость их взглядов. Они говорили о двух-трех вылазках, которые прокормят нас на месяц, но у меня в голове была добыча, которая кормила бы нас всю ЖИЗНЬ! Не говоря о том, что она бы сделала меня джентльменом, состоятельным и многообещающим человеком.

— Все еще мечтаешь о той бабенке, что осталась в Бристоле? — спросил с насмешкой Бен, когда я упомянул Кэролайн. — Боже, забудь уже, парень. Наш дом в Нассау, а не в Англии.

Какое-то время я пытался убедить себя, что это была правда, и они говорили верно, и мне стоило сконцентрироваться на более материальных сокровищах. На протяжении дней, которые я провел за выпивкой, планированием налётов, осуществлением этих налётов, выпивкой за их успешное выполнение, у меня было полно времени поразмыслить о том, как иронично все это сложилось. Когда я со своими "дружками-тамплиерами" стоял у стола и думал, как они глупо витают в облаках, я тосковал по своим товарищам, по тому, как ясно они выражались и свободно мыслили. Но здесь, в Нассау, ко мне оказались глухи, несмотря на то, что на первый взгляд казалось иначе, несмотря на то, что они говорили, и даже несмотря на символ черного флага, с которым меня представили в один залитый солнцем полдень.

— Мы не признаем здесь ничьи цвета, но восхваляем их отсутствие, — сказал Эдвард Тэтч, когда мы смотрели на "Галку" вдалеке, на борту которой стоял Адевале у флагштока. — Посему да будет Черный Флаг знаком ничего иного, кроме как твоей верности свободе человека. Этот — твой. Плавай под ним с честью.

Флаг мягко развевался на ветру, и я гордился — я гордился. Я был горд его значением и своим участием в нем. Я помог построить что-то стоящее, я боролся за свободу — истинную свободу. И все же глубоко в моем сердце зияла дыра, когда я думал о Кэролайн и о зле, которое причинили мне. Видишь ли, моя милая, я вернулся в Нассау другим. Что до тех страстей, запрятанных так глубоко, то я ожидал того дня, когда начну действовать по их зову.

В это время мне было над чем поразмыслить, в особенности об угрозе, нависшей над нашим образом жизни. Однажды ночью мы сидели у костра на берегу, якоря наших корабли, "Бенджамина" и "Галки", были брошены в море.

— За республику пиратов, парни, — сказал Тэтч. — Нам дует попутный ветер, и мы свободны. До нас не могут дотянуться ни королевское духовенство, ни сборщики податей.

— На верность собратьям берега Нассау присягнуло около семисот человек. Неплохо, — сказал Джеймс Кидд. Он искоса посмотрел на меня, и я сделал вид, будто не заметил.

— Это так, — буркнул Тэтч, — но у нас нет крепкой защиты. Если бы король сейчас атаковал город, он бы раздавил нас.

Я принял от него бутылку рома, поднес к лунному свету, чтобы проверить, осталось ли там чего, и, удовлетворённый, отхлебнул.

— Тогда давайте найдём Обсерваторию, — предложил я. — Если она и вправду обладает такой мощью, как говорили эти тамплиеры, то мы станем несокрушимы.

Тэтч вздохнул и потянулся за бутылкой. Они уже наслушались от меня подобного.

— Только не начинай снова эту ересь, Кенуэй. Это сказка для школьников. Я же имею в виду настоящую защиту. Украдем галеон и перетащим все пушки на один борт. Хорошее будет украшение для одного из наших доков.

Затем заговорил Адевале.

— Будет не так-то просто украсть целый испанский галеон. — Его голос звучал медленно, чётко, задумчиво. — Есть такой на примете?

— А есть, сэр, — возразил Тэтч пьяным голосом. — Я покажу вам. Та ещё штучка. Толстая и неуклюжая.

Вот так мы и преступили к атаке на испанский галеон. Конечно, я и представить тогда не мог, что мне снова предстоит наткнуться на своих старых друзей тамплиеров.

Мы задали курс примерно на юго-восток. Тэтч сказал, что он видел, как этот галеон скрывался близ южных берегов Багамских островов. Мы взяли "Галку" и, пока плыли, расспрашивали Джеймса Кидда о родителях.

— Значит, ублюдок Уильяма Кидда, да? — Тэтча этот вопрос интересовал больше остальных. — Эта байка, которую ты рассказываешь, правда?

Мы втроём стояли на кормовой палубе и передавали друг другу бинокль, будто это была кружка рома, стараясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь пелену вечернего тумана, такого плотного, словно мы пытались смотреть сквозь молоко.

— Моя мать так говорила, — чопорно ответил Кидд. — Я — результат страстной ночи, сразу после которой Уильям оставил Лондон…

По его голосу было трудно сказать, задевал ли его этот вопрос. Он отличался. У Эдварда Тэтча, например, что было на уме, то и на языке. Он мог быть в один миг злым, в следующий — сердечным. Не имело значения, махал ли он кулаками или раздавал пьяные, ломающие кости медвежьи объятия, ты всегда знал, как Эдвард к тебе относился.

Кидд был другим. Какие бы карты он не держал в руках, он всегда скрывал их. Я припомнил недавний разговор с ним.