Чтение онлайн

– Как это, как это? – залепетал я. – Едрена феня реальная фигура?.. А не фигура речи? Такого быть не может, потому что этого не... – но потом, глянув на арену, сник и прошептал: – Но есть... Ужас...

Я помотал свесившейся головой, полоская волосы в миске с килькой слабого посола.

– Это еще не ужас, а пол-ужаса, – продолжал Хаванагила, – ужас еще впереди. А это – о великий и могучий русский язык, в какой земле ты еще могла родиться! – завыл он патетически, на мгновение олицетворив собой золотой век русской литературы, а потом кашлянул, съежился и объяснил, ткнув пальцем в Едрену Феню: – Плод греховной содомитской любви между Ешкиным Котом и Екарным Бабаем.

Я уже ничему не удивлялся, поэтому, отжав волосы от килечного рассола и промыв их в огуречном, для порядка спросил:

– А Япона Мама, она от кого?

– Папа – остров Хоккайдо, а мама – Малая Курильская гряда, – как ни в чем не бывало ответил Хаванагила и стал смотреть на арену.

А на арене Едрена Феня на пару с Японой Мамой отметелили неизвестно откуда появившихся Брюса, Брендона и Джета Ли, Джеки Чана и Такеши Китано. Чтобы не раскатывали губу на Шикотан и Хабомаи. И очень изящно надрали очаровательную задницу очаровательной Умы Турман. Это просто так, для удовольствия. Потом они обежали Колизей по головам зрителей, вскочили на барьер и с криками «Киа!» Японы Мамы и «Остолбенело все!» Едрены Фени свалили к Е...не Матери (незаконной матери небезызвестного Поцелованного в губы).

Униформисты убрали арену и водрузили в ее центре пьедестал. Все это время на экране хохмил пожилой клоун. Он выдал несколько мощных реприз-розыгрышей всех времен и народов типа:

– Железной рукой загоним человечество к счастью!

– Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

– Богом хранимая великая Русь!

– Завтра будет лучше, чем вчера!

– Свобода лучше несвободы! Три больше чем два! – сделал паузу и добавил: – И всех семерых будем мочить в сортире.

И так далее. Зрители икали от смеха. И я их понимал. Действительно, смешнее этих реприз в мировой юмористике существует только слово «жопа». (Дойдет и до нее.)

– Ну, и где Лолита? – утерев слезы смеха, спросил я Хаванагилу.

– Очевидно, Михаил Федорович, еще не пристало время ей явиться вам, – сообщил он, расшерудил гаванскую сигару, засосал ноздрями жменю табака, чихнул, выбив дух из зрителей нижнего ряда, а потом добавил: – Есть два варианта: когда жареный петух в жопу клюнет или, в крайнем случае, после дождичка в четверг. Ну, еще рак на горе должен свистнуть. (С раком у меня вроде была уже какая-то история. Ну ладно, что-нибудь придумаем.)

– А сегодня какой день?

– Как раз четверг и есть.

Над стадионом пролетел жареный петух, клюнул пролетающую навстречу жопу, а на далекой Фудзияме залихватски свистнул лобстер.

Королевские рокеры запузырили тремоло. Майор-шпрех прорыгал «Выходной марш» Дунаевского и спел:

Из-за форганга появились сбежавшие с Волги бурлаки. Они тянули кабана. А на кабане стоял, отклячив в сторону правую руку...

– Наш гость из столицы! Непревзойденный мастер интеллигентской рефлексии! Патриот евразийства в третьем колене! Михаил Липскеров!

Я посмотрел в ложу, где я сидел. Меня там не было. А был я на кабане. Я решительно не знал, что мне делать. В эстрадной жизни я работал сатиру и юмор. Клеймил позором сантехников, шутил над некоммуникабельностью мужчин и женщин. Тонко язвил по поводу повышения цен на коньяк. И было это жутко давно. Но где наше ни пропадало. А пропадало оно везде. Так что лишний раз набьют морду, и харэ...

Я спрыгнул с кабана.

– Господа! – начал я. – В то время как душа погрязла, спросите себя: что, в конце концов? Жить по лжи?

– Нет! – ответил стадион.

– Или сдохнуть по правде?

Стадион замер.

– То-то, б...ди, – подвел я не шибко вразумительной итог рефлексии и готовился уже свалить, но меня остановил голос:

– Минуточку, милсдарь.

– К вашим услугам, – остановился перед уходом за кулисы я.

– Видите ли, милсдарь, по мнению интеллигентствущей прослойки города Запендюринска, выражение «то-то, б...ди» неточно разрешает дихотомию «жить по лжи» или «сдохнуть по правде».

Я чувствовал, что прослойка права, но, пребывая в тоске по сгинувшей Лолите, не нашел ничего лучше, как сморщить лоб и отчаянно-нагло выкрикнуть:

– Жить не по лжи в России означает – сдохнуть по правде! И какого еще рожна вам надо?! – И приготовился к мордобойству. Но стадион замер. Потом раздался одинокий хлопок, потом второй, третий...

И вот уже шквал аплодисментов покрыл стадион, как опытный педофил покрывает двенадцатилетнюю девочку, не вызывая у той ни малейшего сопротивления. И гордится собственным мастерством и не подозревает, что он уже восемнадцатый педофил в жизни этой девочки и что через пять минут ее сутенер выпотрошит его карманы под угрозой насильственной кастрации. Я-то знаю. Был у меня такой дружочек. Заработок у него был такой. Нормальный чувак.

Очевидно, погружение в долгие рефлексии по поводу надобности того или иного рожна выше крыши удовлетворило колеблющиеся духовные потребности местной интеллигенции. Так что она до конца своих дней будет путаться в вышеупомянутой дихотомии. А если им еще подкинуть сомнительную идейку о сбережении народа, то этих двух конструкций вполне хватит, чтобы за водочкой обсасывать их до скончания веков, позволяя народу сберегаться собственными силами и жить по лжи применительно к условиям текущего момента, чтобы потом сдохнуть по правде.

Так что я свалил с арены, усыпанный лепестками роз, местными купюрами и кредитными картами разного достоинства. Но тем не менее я ни шаг не приблизился к Лолите, более того, мои представления о ее местонахождении по-прежнему оставались для меня великой тайной.

И вот эта тайна открылась! Майор выкрикнул:

– Трио братьев Канаванияма из Токио, из которых один – двоюродная сестра!

На сцену выскочили два японца в кимоно. Оба сделали комплимент и повернулись к форгангу. И оттуда мягонько, на полусогнутых ножках вышла в кимоно до пупка... Лолита! Нако-нец-то!