Черный лед
Шрифт:
– Ты такой же, как он? – спросила Тереза.
– Как кто?
– Как Тимидо. Одинокий койот в темном ночном мире.
– Иногда. Каждому иногда бывает одиноко и грустно.
– Но тебе это нравится, да?
– Не всегда.
– Не всегда…
Прежде чем что-нибудь сказать, Босх обдумывал свою следующую реплику. Одно неверно выбранное слово, и Тереза уйдет.
– Прости, если что-то не так, – нерешительно начал он. – Слишком много всего произошло…
Гарри не закончил. Никаких оправданий у него не было.
– Тебе действительно нравится жить здесь, на холме, в маленьком уединенном домишке, и дружить с койотом?
Босх не ответил. Лицо Сильвии Мур неожиданно и необъяснимо всплыло у него перед глазами, но на этот раз он не почувствовал никакой вины. Ему нравилось смотреть на нее.
– Мне пора, – сказала Тереза. – Завтра у меня трудный день.
Босх смотрел, как она, не одеваясь, прошла в ванную комнату, захватив свою сумочку с ночного столика. Потом зашумел душ, и он представил себе, как Тереза тщательно намыливается, смывая со своего тела все его следы, а потом обрызгивает себя универсальным дезодорантом, который всегда держала под рукой, чтобы бороться с запахами – неизменными спутниками ее профессии.
Он подкатился к краю кровати, где на полу грудой валялась его одежда, и достал из кармана телефонную книжку. Пока в душе шумела вода, Гарри успел набрать номер.
Голос, ответивший ему, был невнятным, сонным, да и немудрено – только что перевалило за полночь.
– Ты меня не знаешь, – сказал Босх. – Мы никогда с тобой не разговаривали.
Некоторое время в трубке царило молчание – абонент пытался проснуться и узнать голос Гарри.
– О'кей, о'кей, я понял.
– Со вскрытием Мура не все чисто.
– Черт тебя возьми, приятель, это мне известно. Решающих доказательств версии о самоубийстве нет. И незачем было будить меня посреди ночи…
– Ничего ты не понял. Ты путаешь вскрытие с пресс-релизом по поводу вскрытия. Это совсем разные вещи. Теперь тебе ясно?
– Да… По крайней мере мне кажется, что да. Так в чем там дело?
– Разногласия между заместителем начальника полиции и ведущим патологоанатомом. Один считает это самоубийством, другой – убийством. Кто-то из них ошибается – отсюда и строчка в пресс-релизе о том, что результаты вскрытия не окончательны.
В трубке негромко присвистнули.
– Отменная информация. Но с чего это копам вздумалось замять убийство, особенно убийство полицейского? Самоубийство же бросает тень на все управление. Зачем им понадобилось на этом настаивать? Нет ли каких-то особых обстоятельств?
– Ты абсолютно прав, – бросил Босх и повесил трубку.
Через минуту вода в душе перестала литься, и Тереза вышла из ванной комнаты с полотенцем в руках. То, что она предстала перед Босхом совершенно нагой, видимо, ничуть не смущало ее, а Гарри вдруг поймал себя на том, что скучает по ее прежним целомудрию и стыдливости. Впрочем, эти качества со временем покидали всех женщин, с которыми Босх когда-либо встречался, исчезая еще раньше, чем сами женщины уходили от него.
Пока Тереза одевалась, он быстро натянул джинсы и майку. Никто из них не проронил ни слова, но Босх заметил, что Тереза посмотрела на него и проницательно улыбнулась.
Он пошел проводить ее до машины.
– Так мы договорились насчет Нового года? – спросила Тереза, когда Босх открыл перед ней дверцу.
– Конечно, – подтвердил Гарри, хотя знал: она позвонит, как только придумает какой-нибудь предлог, чтобы отменить встречу.
Тереза потянулась и, поцеловав его в губы, скользнула на водительское место.
– До свидания, Тери, – сказал Босх, но она уже закрыла дверцу.
Он вернулся в дом далеко за полночь. В гостиной остался аромат духов Терезы, и он почувствовал себя виноватым. Босх поставил на проигрыватель диск Фрэнка Моргана «Индиговое настроение» и долго стоял посреди комнаты, прислушиваясь к вступительному соло. Эта вещь называлась «Лаллаби», и Гарри подумал, что в мире нет ничего правдивее, чем звук саксофона.
Глава 11
Поняв, что уже не заснет, Босх вышел на веранду и закурил. Опершись на перила, он смотрел вниз на ковер, сотканный из множества огней. Прохладный ночной ветер остужал его кожу и укреплял решимость. Впервые за много месяцев Босх чувствовал такой прилив сил. Он снова на охоте, снова идет по следу.
Глубоко затянувшись, Гарри обдумал все известные ему факты и мысленно составил список всех причастных к расследованию, с кем ему предстояло встретиться, и неотложных дел.
Первым в списке стоял Люциус Портер, горе-детектив, чей уход из полиции был слишком своевременным и хорошо рассчитанным, чтобы счесть его случайным. Гарри вдруг осознал, что одна только мысль о Портере рассердила его. Рассердила и озадачила настолько, что он рискнул подставить себя под удар в разговоре с лейтенантом Паундсом.
Босх вернулся к своей записной книжке и снова набрал номер экс-детектива. Вообще-то он совсем не рассчитывал, что кто-то ответит на его звонок, и предчувствие его не обмануло. Хотя бы в этом отношении Портер оставался верен себе. Гарри проверил адрес, записанный еще утром, и вышел из дома.
По дороге к городу, до самой Кауэнга-пасс, он не встретил ни одной машины. Гарри поехал на север, потом вырулил на Голливудское шоссе. Здесь оказалось довольно много машин, однако ему не пришлось ехать с черепашьей скоростью. Автомобили двигались почти беспрерывным потоком, напоминая длинную лоснящуюся змею с красными и белыми вкраплениями на коже.
Над Студио-сити Босх заметил полицейский вертолет. Он кружил на одном месте, направив луч укрепленного под брюхом прожектора на находящееся где-то внизу место преступления. С того места, откуда смотрел Босх, этот длинный белый луч походил на поводок, не позволяющий стальной стрекозе взвиться высоко в небо и умчаться прочь.
Ночной город нравился Гарри куда больше. Темнота скрывала или смягчала его самые отвратительные черты, заставляла затихнуть шумный мегаполис и вместе с тем вызывала на поверхность глубинные течения городской жизни. Именно в этих темных водах Босх чувствовал себя наиболее непринужденно. Тени скрывали его, и, словно пассажир дорогого лимузина, он, никому не видимый, замечал все.