Чтение онлайн

Еще в 1905 году он советовал царю, "надежному щиту растерзанной родины", обратиться к "народу-мстителю" (то есть к черносотенцам) с призывом самосудом покончить с участниками революции ("Баня была бы сильная, но зато в один месяц революция была бы сметена с лица русской земли", а "вместо "Марсельезы" раздавались бы священные песнопения"). И хотя в 4917 году патриарший престол занял не он, а излишне либеральный и нерешительный, по мнению Антония, Тихон - а может, именно поэтому, - честолюбивому и последовательному в своих взглядах архиепископу не терпелось поскорей стать банщиком при кровавой всероссийской бане. И он, не жалея трудов, стаскивал к гигантской печи сухие березовые полешки и заготовлял веники...

В отличие от Антония, один из руководителей Московского отделения "Союза русского народа", протоиерей Восторгов, не имел ни знатных предков, ни фамильного герба, а по уверениям некоторых - даже чистого носового платка. К пьянице и стяжателю Восторгову вполне подходило определение того же Антония, данное им бывшему обер-прокурору святейшего Синода Саблеру, такой у самого господа бога при возможности из кармана кошелек вытянет...

При виде Восторгова у Антония всегда брезгливо оттопыривалась нижняя губа. Но к концу семнадцатого года оба иерарха подружились. Их объединяла ненависть к Советской власти.

Если буржуазных писак легко было припугнуть (а они боялись всего, в том числе и закрытия своих газет); офицеров, не ко времени затеявших игру в заговоры, - арестовать; анархистов, по мере возможности, блокировать в занятых ими особняках красногвардейскими отрядами, а для укрощения вечно пьяных "союзников" достаточно было усилить наряды милиции, то с церковным воинством дело обстояло много сложней. И среди мер, намеченных на начало марта, важное место отводилось демонстрации представителям Поместного собора привезенных из Саратова ценностей патриаршей ризницы, а также торжественная передача пресловутых ковчегов, в которых еще недавно хранились риза Иисуса Христа и часть ризы девы Марии. Среди этих "полномочных представителей", по замыслу Рычалова, обязательно должны были быть Антоний и Восторгов...

Хотя дело с расследованием ограбления было еще далеко не ясно (по моей формулировке), а по формулировке Рычалова - совсем не ясно, я не очень сопротивлялся предполагаемому осмотру. Я понимал, что страсти вокруг расхищения святынь нужно приглушить, а с анонимными листками, в которых Брестский мир заключался с помощью "священных сосудов", и вовсе покончить.

Смущало лишь одно. Учитывая роль ризницы в подготовляемом наступлении, пойдет ли Соборный совет на частичное саморазоружение? Ведь "расхищение святынь русского народа" - оружие. И оружие мощное. Недаром же один из членов собора, которому было поручено выяснить, в каком положении находится расследование, сделал такой доклад на очередном заседании, что каждому непредвзятому слушателю ясно: сокровища безвозвратно утеряны...

– Мы им пошлем официальное приглашение, - сказал Рычалов. - И попросим делегировать именно архиепископа Антония и протоиерея Восторгова. А ты дополнительно телефонируй секретарю патриарха, его юрисконсульту и ризничему. Правда, свой долг, как я уже говорил, вы покуда выполнили лишь на одну четверть... Но четверть эта оценивается все-таки в семь миллионов. Ко дню переезда правительства в городе нужно навести порядок...

III

Лучшего гида для депутации Соборного совета, чем ювелир патриаршей ризницы Федор Карлович Кербель, разумеется, не было. Он бы воспел потиры Валентиана III, рассказав архиепископу Антонию и протоиерею Восторгову подходящую к случаю легенду, и золотой с эмалью енколпий Бориса Годунова, и серебряную свечу времен Ивана Грозного, и шестикрылых золотых херувимов на украшенной жемчугом рипиде Филарета...

Но Кербеля, по некоторым соображениям, пришлось заменить Карташовым.

Профессор истории изящных искусств, сумрачный и задумчивый, сидел в углу кабинета и курил, сосредоточенно наблюдая, как струя серого дыма, извиваясь и клубясь, рассасывалась где-то под потолком. По его брюзгливому лицу было видно, что ему здесь все не нравится: давно не ремонтированный кабинет со шпалерами, покрытыми пятнами, беспрерывно входящий и выходящий Волжанин, с его косой челкой, тельняшкой и золотыми зубами, и, само собой разумеется, я.

– Может быть, еще раз осмотрите ценности? - предложил я.

– Я уже смотрел.

За те дни, что я его не видел, Карташов сильно сдал. Серыми и тяжелыми слоновьими складками обвисла кожа с недавно еще круглых щек, одряб тугой живот, поскучнели глаза. Даже золотая цепочка на жилете и та не блестела... Похоже, на нем стал сказываться продовольственный кризис, который в последние дни приобрел в Москве особую остроту.

– На хлебный юг не думаете податься?

– Уже думал и уже раздумал.

– Что так?

– Опасаюсь, батенька, - почти весело сказал он. - Я же круглый... Покачусь на юг, а там, глядишь, не удержусь и окажусь где-нибудь в Константинополе или Неаполе, а то и в Париж нелегкая занесет...

– И что же? - поддразнил я. - Ни талонов на продовольствие, ни революции, ни холода. Тепло, солнце. И водопровод небось работает.

– Да нет уж, увольте. Это для вас интернационал, а для меня - одна Россия. Кондовая, лапотная да сермяжная...

– Россия велика.

– Для кого как. В Москве мне привычней. Право, привычней.

Передо мной сидел прежний жизнерадостный Карташов.

– Анекдот вспомнил. Мне один примерный сельский хозяин, кулак по-нынешнему, душу раскрывал. Когда я часы на сало обменивал... Свиньи, говорит, и те предпочитают, чтобы их не на бойне, а в собственном свинарнике закалывали. Вот как!

– Рискованное сравнение...

– Со свинками?

– Вот именно, - подтвердил я и посмотрел на часы - приближалось время визита.

Карташов засмеялся своим булькающим смехом:

– Ханжеством изволите заниматься. После того как Чарлз Дарвин доказал, что хомо сапиенс происходит не от бога, а от обезьяны, - извините... Не все ли равно - свинья, обезьяна или какаду? Надеюсь, вас не шокирует, что Сократ, Ньютон, блистательный Наполеон и глубокомысленный Гегель родственники гориллы или шимпанзе, что их пращуры держались за ветки хвостами и искали у себя блох! А свинья - тихое и добродушное животное. Особенно, когда сыта.