Черный всадник
Шрифт:
Но как-то нужно назвать!
Спыхальский тихонько посмеивался и подталкивал Гурко в бок – попался, мол!
А Покотило, чтобы окончательно развеять плохое впечатление о себе, с вкрадчивой улыбкой воскликнул:
– Ну, вот видите? Как же его принимать? Он ничего такого не сделал даже для того, чтоб прозвище ему придумать!
– А и вправду, леший его забери! – показал свой единственный зуб Шевчик. – Он ничем еще перед нами не отличился. Ничего не отчебучил!
Гурко на мгновение задумался, посерьезнел и, хитро подмигнув деду, усмехнулся весело:
– Ну, за этим дело не станет! Если вам так уж хочется, чтоб я отчебучил что-нибудь, могу и отчебучить! Хотя и вышел давно из этого возраста! На выдумки я всегда был мастак!.. Только, чур, не обижаться! Сами напросились!
И он начал протискиваться к двери.
По мере его продвижения в курене стихал шум. Всех томило любопытство: что удумал новичок? Какой фортель выкинет? Чем развеселит их?… Может, и вправду он необычайный выдумщик, шутник и острослов? Таких они любили, потому что и сами были не против пошутить, подтрунить над кем-нибудь, до слез насмеяться.
Проходя мимо печки, в которой полыхало малиновое пламя, Гурко остановился. Видно, в голову ему пришла новая, неожиданная мысль. Его выразительные серые глаза заискрились смехом. Хмыкнув в усы, он вдруг нагнулся, выхватил из огня горящую хворостину и быстро выбежал в сени.
Запорожцы проводили его недоуменными взглядами.
– Гм, что же он надумал, разумник? – нарушил всеобщую тишину Покотило.
– А и вправду, интересно – что? – выскочил вперед дед Шевчик, вытянув из потертого воротника свитки сморщенную, как у индюка, шею. – Не чертей ли поджаривать?
Тогда куренной Могила приказал одному молодику:
– Пойди-ка погляди!
Тот помялся – очень не хотелось выходить на холод, – набросил на плечи кожушок и медленно направился к сеням. Минуту спустя влетел назад возбужденный, перепуганный. От порога выпалил:
– Горим, братчики!
– Как? Где? – переполошились запорожцы.
– Говори толком, вражий сын! – гаркнул Стягайло, вскакивая.
– Курень горит! Подпалил этот проклятый палий! [20]
20
Палий (укр.) – поджигатель.
Запорожцы опрометью бросились к двери, толкая и давя друг друга, выскакивали во двор и от неожиданности замирали: камышовая крыша куреня пылала в двух местах, как стог сухого сена. А с подветренной стороны стоял Гурко и подносил горящую хворостину под стреху.
– Ты что ж это делаешь, треклятый?! – налетел на него Стягайло. – Да за это тебя надо у столба до смерти засечь, разбойник! Надо же придумать такое – поджечь курень!
Огонь разгорался. В сечевой церкви ударили на сполох в колокол. Изо всех куреней высыпали запорожцы и, увидев пожар, мчались кто в чем был к переяславцам.
– Воду, воду давайте! Засыпай снегом! – неслись крики.
– Срывайте камыш!
– Выносите из куреня оружие, чтоб не погорело!
На шум сбежалась вся Сечь. Появились деревянные ведра. Запорожцы стали цепочкой и начали подавать воду. Несколько человек длинными баграми срывали с крыши снопы камыша, отбрасывали в сторону и там затаптывали в снег. Все куренное добро – ружья, сабли, пистолеты, посуду, одежду – вынесли и свалили подальше общей грудой.
Вскоре пожар погасили. С обгоревшей крыши, чернеющей безобразными ребрами стропил и слег, поднимался сизый дым, смешанный со смердящим паром. Сам курень не пострадал, он был обмазан толстым слоем глины и загореться не мог. Казаки постепенно успокаивались.
Но вдруг зарокотал громкий голос Стягайло:
– Довбиши [21] , бейте в литавры! На раду! Все на раду!
Тревожно загудели литавры. Запорожцы дружно повалили на сечевой майдан, посреди которого высился гладко отесанный дубовый столб, выстраивались по куреням в круг. Вполголоса допытывались друг у друга: что случилось? По какой причине собирается рада?
Никто ничего толком не мог объяснить.
Понятно стало лишь тогда, когда молодики вывели под стражей Гурко, а Стягайло закричал:
21
Довбиш (укр.) – литаврщик.
– К столбу его ведите! К столбу! Накажем киями [22] проклятущего палия!
На майдане нарастал гул. Казаки из других куреней, не зная, что произошло у переяславцев, поддержали кошевого и тоже закричали:
– Казнить его! Казнить!
– Он спалил бы всю Сечь!
– За такое нужно хорошенько погладить по спине!
Кто-то принес из оружейной охапку увесистых палок. Выкатили бочку горилки и вынесли деревянный ковш. Молодики быстро привязали Гурко к столбу. Все было готово к экзекуции, которая на Сечи называлась «столбовой смертью».
22
Кий (укр.) – палка для телесных наказаний.
Пораженные переяславцы некоторое время молчали. Вот как все обернулось! Шутка привела к смертоубийству! Прием в товарищество превратился в кровавую расправу. Разве это справедливо?
Поначалу послышался глухой ропот. Запорожцы начали перешептываться. Потом раздались крики. Недовольные стали группироваться вокруг Воинова и Спыхальского, а также Метелицы, который не скрывал своих чувств и мыслей, вдоль и поперек понося Стягайло.
– Надо спасать батьку Семена! – кричал Роман. – А то, как я вижу, кое-кто шуток не понимает!
– Или не желает понимать, чертов сын! – гудел Метелица, не сводя свирепого взгляда с наказного кошевого. – Проклятый дука! Кровопивец!.. Такой дорвется до булавы – так все мы останемся без головы!
А тем временем Стягайло действовал быстро и решительно. Не вдаваясь в долгие разговоры и объяснения, он подошел первым к столбу, зачерпнул из бочки ковш горилки – выпил и, вытерев ладонью усы, сказал:
– Братчики, казним палия, который хотел спалить нашу мать Сечь! Который хотел довершить то, чего не удалось сделать янычарам! Видать, этого человека подослал Юрась Хмельниченко… Так не будет ему пощады!