Чтение онлайн

Руки ее были холодными и мокрыми, а шеи нет-нет да касались острые коготки. И тогда вспоминала я, что не просто так тянет лаакье людей под воду, но чтобы кровь их пить.

– Я тебе волосики чешу-расчесываю, – убаюкивал ее голос. – Разберу прядку к прядке, ниточку к ниточке… прелестненько будет… принесу тебе со дна беленьких жемчужинок… заплету косички… Одну или две?

– Семь, – ответила я.

– Семь косичек мужчинки носят, – неодобрительно произнесла лаакье, выглаживая мои космы. И распадались колтуны, рассыпались от прикосновений водяницы слипшиеся пряди, и даже боль в заживающем шраме утихала. – У тебя есть мужчинка?

– Был.

– Друг?

– Муж.

– Му-у-ж, – вздохнула лаакье. – Я себе тоже мужа завести хотела. Раньше. Давно.

– Не вышло?

Она покачала ногой, и тонкие пальчики скользнули по водяной глади, ее не потревожив.

– Тонут. – Лаакье вернулась к моим волосам. – Не прелестненько.

Семь кос она заплела, украсив каждую ивовыми листьями и тонкими полосками коры.

– А здесь я не помогу. – Она коснулась своего лица.

– Знаю.

– Ты еще придешь? – В темно-зеленых глазах жила надежда. – Тут скучно очень. Сижу, сижу, и нет никого…

– Приду, – пообещала я, еще не зная, сдержу ли слово.

Но на следующий день появилась у заводи, принесла лаакье новый гребень, обнаруженный мной среди вещей Тойву. Этот гребень был обыкновенным, деревянным, и украшал его нехитрый узор. Но лаакье взвизгнула от радости и, соскользнув с ветви, обняла меня.

– Прелестненько!

Лаакье была холодной. И пахло от нее нехорошо, речною рыбой.

– Мне давненько ничего не дарили, – сказала водяница, пуская гребень по золоту волос. – Старуха была злой. Ты – добренькая. Прелестненько, да? Будем дружить?

– Я не умею.

Лаакье только рассмеялась.

Над чем? Я и вправду дружить не умела.

Дети, что жили в Лисьем логе, сторонились меня, не зная, как себя со мною держать. Ведь я была и хозяйской дочкой, и бастардом. Оттого и сами они стояли одновременно и выше меня, и несоизмеримо ниже. Пожалуй, не возвышайся за моей спиной грозная тень Ерхо Ину, тяжко мне пришлось бы.

– Расскажи. – Водяница присела на старом камне, поверхность которого тотчас заблестела водой. – Расскажи про людей. Ты еще помнишь.

– Что помню?

– Как быть человеком.

– Помню. И помнить буду.

– Нет, – водяница переложила гребень в левую руку, – все забывают.

Быть может.

Но я не забуду.

– Расскажи.

И я рассказала о том, как однажды появилась на свет в Лисьем логе, и мой отец, спеша сдержать слово, признал бастарда…

Лаакье слушала. Ей нравились сказки о людях.

Мой лес был велик, пожалуй, много больше Лисьего лога с прилегавшими к нему полями. Его края, отороченные молодыми березняками, были наполнены светом и жизнью, а Горелая башня – темное сердце, упрятанное в грудную клетку старых дубов и елей, спрятано так, что ни человек, ни зверь не мог до него добраться. Впрочем, люди предпочитали держаться окраин.

И я подумывала о том, чтобы выйти к ним, заговорить, но всякий раз останавливалась. Что я скажу вот этой женщине, которая, склонив колени у старой сосны, собирает бруснику? Пальцы ее красны и неуклюжи, а ягода в этом году мелкая, что бисер.

Я могу провести ее туда, где брусника уродилась крупной, но…

…женщина вскидывает голову, сдвигает красную косынку, повязанную узлом вперед, чтобы ниекке – лесной человек – голову не закружил, и хмурится.

А я вижу в ее глазах болотную гниль.

Вчера она тайком подбросила соседской корове паслену, потому что корова эта давала молока вдвое больше, чем любая другая. И соседка этим хвасталась.

Ерунда какая.

Но мне противно. И я отворачиваюсь.

Ухожу.

А на следующий день встречаю молодого охотника. Он доволен: четырех зайцев добыл. И на олений след стал, но…

Я подаюсь ближе и вновь цепляюсь за взгляд.

Не болото, скорее озерцо, которое только начало зарастать илом. Нравится ему девица одна, но она, гордячка, и смотреть в его сторону не желает. Других женихов ждет. И вот если распустить сплетню, что гордячка не так уж и горда, что готова она за бусы или браслеты серебряные с любым пойти, то поразбегутся женихи. И ничего-то ей не останется, кроме как выйти замуж за охотника. А там он уж сумеет припомнить ей былое унижение.

И сердце его, пускаясь вскачь от радости – хорошо придумал, – зовет меня.

Это ведь правильно будет – остановить зло.

Убить?

Даже если так… Я ведь хийси.

Но еще помню, как быть человеком. И снова ухожу.

Останавливаюсь, встретив совсем юную девушку, глаза которой чисты.

И почти решаюсь сделать шаг навстречу, но тут чистота сползает. Маска.

Все люди носят маски. И я умею видеть сквозь них. Вот только это умение обрекает меня на одиночество. Ведь и вправду не считать же подругой водяницу?

– Прелестненько! – зевнула лаакье и сонно потерла глаза. – Люди… вкусненькие. А что думают – какое тебе дело? Тебе есть надо, а то слабенькой будешь.

– Я не хочу есть людей.

По гладкой коже водяницы катились капли воды. Дождь шел второй день кряду, и моя шкура промокла насквозь. Я сбросила ее наземь, а сама забралась на ветку.

И наверное, мы с лаакье были похожи сейчас: нагие, белокожие и… неживые.

– Почему? – Она расчесывала мои волосы, вплетая в них тонкие жемчужные нити. – Люди вкусненькие. Попробуй.

И она снова зевнула.

Подступала зима, и омут, в котором она жила, уже расстелил перины ила. Скоро ляжет моя подруга на дно, позволит укрыть себя палой листвой, опутает волосами старую коряжину, чтобы весенним паводком не унесло, да и заснет. И мне так поступить советует.

Но я все же не медведица…

В тот день, когда лаакье не вышла из воды, я поняла, что осталась совсем одна. И звонкая многоголосица леса теперь вызывала только неясную печаль.

Вдобавок вернулись сны.