Черный Янгар
Шрифт:
Развалины главного дома прикрыты снежным саваном.
Потом, позже, Янгар вернется и расчистит снег. Он уберет камни и обгоревшие, сгнившие бревна. Прикажет просеять песок, выискивая вещи из собственного прошлого, чтобы похоронить их с честью. А затем построит новый дом. Такой, где хозяйкой станет маленькая медведица.
– Он казался мне огромным, как замок, – признался Янгар. И рука жены легла на его плечо, успокаивая. Холод, исходивший от ее ладони, проникал сквозь одежду.
– Нижний этаж отец приказал камнем обложить. А верхний из дуба построен был…
И долго не загорался.
Дом осыпали стрелами, но пламя скатывалось с бурых стен: не желало змеиное гнездо умирать. И кто-то крикнул:
– Масла плесните!
Громко лопались кувшины, разбиваясь о стены. Запахло землей и орехом. А затем яростно дико взвыло пламя. Оно взобралось по стенам, заглянуло в окна и отозвалось на крик россыпью искр. Янгар попытался вырваться, но его держали крепко.
– Смотри, змееныш, – велели ему, и жесткая рука легла на голову, повернув в сторону дома. – Вот что бывает с теми, кто не послушен воле кёнига.
Память, ударив, отползла. И Янгар провел языком по сухим губам. Вновь плескалась, готовая раскрыться чернотой, бездна. Лишь ледяная ладонь, лежащая на плече, удерживала от безумия.
Тонкая ниточка, и оборвать ее легко.
– Мой род был богат. В зале пол устилала не солома, не циновки из камыша, а настоящие ковры. А на стенах висели гобелены. Я помню некоторые…
И бронзовое великолепие светильников. Удивительной красоты каминные решетки – во всем доме не найдется двух одинаковых. Массивные сундуки, что выстроились вдоль стен, сохраняя хозяйский скарб.
Были в них и ткани, из которых матушка шила наряды себе, отцу и Янгару. Меха, кружево тончайшей работы, легкое, словно иней, ленты и пуговицы, что из стекла, что из камня. Была в сундуках серебряная утварь, клейменная знаком дома, и редкой красоты чеканные блюда, которых на всем Севере лишь три…
И все три отныне у Вилхо. Янгар сам видел, как подают на них кёнигу севрюгу.
– Тебе не надоело? – Он все же коснулся медвежьей шкуры, и жена отпрянула. – Не бойся, я помню свое слово. У моей матушки имелось пять бронзовых зеркал, три серебряных и одно – стеклянное, которое она берегла больше других. Я помню, как она сидела, любуясь собой или, наоборот, выискивая на лице морщины. Отец уверял, что будет любить ее всякой, но она не верила. И однажды проплакала целый час, седой волос нашла. Я утешал. Говорил, что она навсегда молодой останется.
Так и вышло.
– Отец тогда подарил ей ожерелье из топазов.
Матушка спрятала его в особой тайной комнате, дверь которой запиралась на огромный ключ. Его матушка носила на поясе и ключнице, женщине старой, сгорбленной, помнящей отца еще ребенком, не доверяла. В комнате на полках стояли шкатулки – деревянные и каменные, наполненные доверху золотым песком, монетами, которые Янгар любил перебирать. Их было множество всяких, в том числе и шестиугольные дирхемы, показавшиеся ему смешными. Матушка же, открыв очередную шкатулку, приговаривала:
– Все это будет твоим, Янгири… Посмотри, мне идет?
Она надевала венец, украшенный солнечным камнем особого темного оттенка, который бывает у гречишного меда. И от прикосновения ее рук камень наполнялся светом. Матушка доставала серьги, тяжелые, длинные, касающиеся расшитого жемчугом воротника.
Она всегда одевалась так, будто бы гостей встречала.
– Мужчина должен быть сильным, – приговаривала матушка, усаживаясь перед зеркалом, – а женщина – красивой.
На пальцах ее хватало места многим перстням, а запястья скрывались под кольцами браслетов. Обвивали шею змеи ожерелий, одно другого роскошней.
– Твой отец к ней слишком добр, – ворчала ключница, сплевывая желтую от табака слюну. Она курила трубку, хотя матушка и пеняла ей, что, дескать, от трубки дымно и воняет. – Балует, балует, все-то дозволяет.
Ключница развязывала кисет, подцепляла кривыми желтоватыми ногтями табак и набивала им трубку, приминая мизинцем. Лишенный верхней фаланги, он был уродлив, но, по словам ключницы, удобен. И, вздыхая, она добавляла:
– Кровь Полоза, мальчик мой, что уж тут…
Не осталось крови.
И камня.
И кто надел матушкины украшения? Ведь забрали же их, и золото, и сундуки выволокли, заполнив подводы доверху. Не побрезговали бочонками с солью, которыми полны были амбары. Все вычистили.
– Ты знаешь, кем я был. – Янгар прижался к узкой ладони губами. – И видишь, чего меня лишили. Теперь ты понимаешь, маленькая медведица, почему я должен вернуться?
Она кивнула и, повернувшись к Янгару, сама потянулась за поцелуем. Ее губы были холодны, но этот холод отступил. И сердце забилось быстрее.
Под медвежьей шкурой хватило места для двоих.
– Пойдем со мной, пожалуйста.
– Нет.
– Почему?
Молчание. И тень все еще скрывает ее лицо.
– Зима началась. Ты замерзнешь.
Смеется и качает головой.
– Мне больше не страшен холод. И с голоду я не умру. И здесь… – Она упирается лбом в его плечо, говорит еле слышно: – Здесь мой дом.
– Здесь был дом.
– И есть.
Она упряма, его маленькая медведица. И Янгар с трудом сдерживает желание увезти ее силой.
– Башня непригодна для жилья.
– Только если ты – человек, – возражает она и, раскрыв ладонь Янгара, прижимает к груди. – Слышишь?
Ее сердце бьется так медленно. И снежная горечь тает на губах.
– Позволь мне остаться. Пожалуйста.
Сила все испортит.
И маленькая медведица прячется под его рукой, а на рассвете, желтом, как стекло потерянного витража, она просит:
– Возвращайся.
– Обязательно. – Янгару хочется коснуться лица или хотя бы взглянуть на него, но он держит слово. – Я вернусь. И тебя верну.