Чтение онлайн

В кругленькое зеркальце, которым он пользовался для бритья, Мидберри видел, что Купер прибирает на столе. Даже по этой бесхитростной работе было видно, что он всего боится — он дотрагивался до любой вещи с такими предосторожностями, как будто это была мина, способная взорваться в любую секунду. Или человек, который мог неожиданно рявкнуть, накричать, ударить.

Подняв повыше голову, Мидберри тщательно выбривал волосы под подбородком. «Вот уж действительно неудобная зона», — подумал он. Но мысли его тут же вновь переключились на Купера. По правде говоря, он не взял бы на себя смелость сказать, что ему нравился этот парень. Может быть, немного жаль, но не больше. Да и к этой жалости примешивалось какое-то другое, не совсем ясное чувство. Что-то вроде предубеждения. Он все время ловил себя на мысли, что даже не может себе представить, зачем это вдруг Куперу понадобилось вербоваться в морскую пехоту? Зачем вообще ему военная служба? Он же для нее совсем не годился. Ни по каким статьям не подходил. Неужели ему самому это не понятно? И что он вообще пытается доказать?

Закончив бриться, сержант натянул старенькую, но чистую и тщательно отутюженную форму. Казалось, что она вся состоит из одних только острых складочек. Бриджи и рубашка здорово выгорели, чуть не до белизны.

«Пусть я и новичок в сержантах, — подумал он про себя, — но уж по этой форме солдаты увидят, что их младший „эс-ин“ повидал виды, познал кое-что из солдатской науки. Форма много им скажет, особенно на фоне их еще не обносившихся темно-зеленых комбинезонов».

Он взял в руки старый нейлоновый чулок и несколько раз провел им по начищенным до зеркального блеска носкам ботинок, затем вытащил из шкафа коричневую инструкторскую шляпу с широкими полями — «плюшевого мишку», как ее называют в учебных центрах морской пехоты, — и надел ее, надвинув слегка на глаза. Так, как принято у сержантов-инструкторов, — поля должны наполовину закрывать лицо, чтобы солдаты не видели выражения глаз начальника.

Посмотрев на себя в зеркало, висевшее на двери, Мидберри вернулся к столу. В верхнем ящике у него там лежали две длинные черные сигары, из тех, что продавались в гарнизонной лавке по 15 центов за штуку. Он их купил накануне специально для этого дня. Взяв одну из сигар, сунул ее в верхний карман рубашки.

— Купер!

Солдат в это время протирал зеркало над умывальником. Услышав окрик, он от неожиданности даже выронил из рук бумажное полотенце. Сразу весь напрягся, подобрался, будто ожидая удара.

— Есть, сэр!

— Тебе что было сказано, парень? Я же тебе не велел тянуться всякий раз, когда к тебе обращаются.

— Так точно, сэр!

— Так и не тянись. Чего ты? Давай, работай.

— Есть, сэр. — Купер снова принялся протирать зеркало.

— Ты вот лучше скажи, какого рожна тебе в морской пехоте понадобилось? Чего ты тут не видал?

Солдат вновь весь напрягся, хотя и продолжал работать. Отвечая сержанту, он неловко полуобернулся к нему, весь как-то скособочился…

— Это все мой отец, сэр. Взбрело ему в голову, будто мне тут польза будет. Человеком, мол, сделают, сэр.

— Ну, а ты сам-то как думаешь?

— Я? Так точно, сэр. Я тоже так думаю. — Отвечая, он говорил все громче и громче и под конец уже почти кричал. Покончив с зеркалом, схватил тряпку и принялся изо всех сил тереть в раковине.

— С чего ото ты такой весь дерганый?

— Сэр, это я просто нервный.

— Почему же?

— Не понял, сэр?

— Ну, с чего ты нервничаешь? Из-за чего?

— Да как вам сказать… сэр. Сам толком не знаю. Ведь как это бывает… — Купер приостановился, поглядел на сержанта. Глаза его были широко раскрыты, будто он хотел что-то спросить. Но он тут же спохватился и отвел их в сторону, снова принявшись чистить раковину. — Не знаю, сэр. Право, не знаю.

Купер уже однажды совершил подобную ошибку. Несколько дней тому назад, в дежурство Магвайра, отвечая на вопрос штаб-сержанта, он забыл святое правило казармы и сказал ему «вы». Расплата была скорой и беспощадной. Поэтому сейчас, поймав себя за язык, он пытался сделать вид, будто бы ничего не произошло. Мидберри заметил его оплошность и понял, что в эти секунды Купер сжался в комочек, ожидая, что же последует, какое будет наказание. В том, что наказание свершится, он, конечно, не сомневался.

— Ладно уж. Ладно. — Мидберри сделал вид, будто ничего не произошло. — Так все же, с чего ты такой нервный?

Напряжение понемногу отпускало Купера. Его узкие, опустившиеся плечи слегка распрямились, голова приподнялась. Он повернулся лицом к сержанту:

— Да все это, сэр, наверно, оттого, что сержант Магвайр… Что он, сэр… Ну, оттого, как он обращается с нами… От всей этой сумятицы, сэр. Мне ведь никогда еще не приходилось такое сносить…

Глаза Купера вдруг подернулись предательской влагой, пальцы то скручивали, то отпускали мокрую тряпку.

— Когда мы сюда прибыли, сэр, я думал, что все будет в порядке. Что нас тут будут учить, и мы станем солдатами… Я хотел сказать, морскими пехотинцами. Думал, что нас научат маршировать, мы станем выполнять приказы… И все такое, сэр. Но чтобы вот так… Я даже представить себе не мог. В вербовочном бюро они нам там давали всякие брошюрки читать, так там ведь все было совсем по-другому… И отец, мой отец, сэр, он тоже ничего такого не говорил. Я хочу сказать, сэр, что если бы только сержант Магвайр не относился к нам так, будто он нас всех насмерть ненавидит… Если бы только он не… Ну, не вел бы себя, как бешеный… А то ведь он бросается, будто готов убить тебя… Или будто… Я говорю, если бы он, сэр, не…

— Ну, ладно. Ладно. Хватит тебе. — Мидберри поспешил прервать этот вопль отчаяния. Он никак не ожидал, что Купер вдруг так разойдется. Прямо прорвало. — Сержант Магвайр ведь делает только то, что положено…

Он искренне верил в этот момент, что говорит правду. Конечно, Магвайр не всегда действовал строго по уставу, допускал порой вольности, которые, скажем прямо, не следовало бы допускать сержанту-инструктору. Однако что с того? Чем тут поможешь? Магвайр — старший «эс-ин», он хозяин во взводе. И опыта у него побольше. Не первый взвод на ноги ставит. Он — режиссер, и это его спектакль.

Поглядев на часы, увидел, что время поджимает. К тому же присутствие Купера начинало понемногу раздражать его. Было такое ощущение, будто засиделся у постели умирающего или неизлечимого калеки. Чувство неприязни к солдату все явственнее начинало брать верх над появившимся перед этим некоторым сочувствием. Он даже подумал, какой ему смысл впутываться в это дело. У него самого все в порядке, так стоит ли из-за какого-то неудачника ставить под удар себя? От такого решения ему стало легче, но почти в ту же минуту в душе вновь возникло чувство вины, а на смену ему вернулась неприязнь.