Черви
Шрифт:
И все же Уэйт не женился. Кэролин несколько раз как бы в шутку настаивала, чтобы он назначил срок. Сперва он всячески оттягивал решение, но потом был вынужден согласиться и даже купил ей обручальное кольцо. Они отправились вместе в центр, выбрали у ювелира колечко с небольшим брильянтиком, и он заплатил двадцать долларов задатку.
В тот вечер он всячески старался показать, будто ему очень весело. На самом же деле он здорово трусил. Ведь кольцо — это уже что-то конкретное, не то что слова, от которых можно всегда отказаться. Попробуй-ка теперь открутиться. И когда они выходили из магазина, он знал, что она больше уже не станет спрашивать: когда же? Это будет делать теперь вместо нее колечко.
Проводив в тот вечер Кэролин до дому, он не поехал к себе, а отправился за город, чтобы, как он думал, немного собраться с мыслями. И в конце концов оказался в придорожной таверне. Потягивая у стойки бара пиво, он неожиданно увидел одного школьного товарища, с которым не встречался с самого выпуска. Разговорились, и тот сообщил ему, что уволился с работы и поступает в морскую пехоту.
— Это как же? — заинтересовался Уэйт.
— А вот так. Ну чего я добьюсь в этом чертовом «Шевроле»? Два раза сдавал на бригадира и оба раза провалился. Да и вообще, больно надо по восемь часов стоять с краскопультом, глядеть на эти бесконечно ползущие шасси. Да еще краской дышать, легкие портить. Этак и ноги недолго протянуть…
— И ты уже завербовался? Подписал контракт?
— Ага. Завтра утром приказано прибыть для отправки в учебный центр.
— Может, и мне с тобой махнуть? Как считаешь?
— Ишь ты какой быстрый!
— А что? Пожалуй, стоит подумать…
Неделю спустя поезд умчал Уэйта в Йемаси, штат Северная Каролина, откуда уже автобусом он прибыл в Пэррис-Айленд. У ворот учебного центра все вновь прибывшие пересели на военный грузовик и несколько минут спустя оказались перед бараком для новичков, где их встретил сержант Магвайр.
«Вот ведь как все получилось, — думал Уэйт, сидя свесив ноги на своей верхней полке. — Может, оно и к лучшему». Теперь ведь все уже позади. И Кэролин пишет, что не держит на него зла. А братец и подавно без ума от радости, что избавился наконец от такой обузы. Да и мать, наверно, со временем успокоится. Может, даже поверит в то, что морская пехота делает из юнцов и несмышленышей настоящих мужчин, отнесется к тому, что он завербовался, как к еще одному обнадеживающему факту.
Уэйт спрыгнул на пол и отправился в туалет. Возвратившись, он поглядел на спящего Адамчика. Рыжий спал на спине, откинув одну руку в сторону, другая лежала на животе, сжимая пальцами маленькие четки. Крошечные черные горошины блестели в темноте. Уэйт осторожно разжал пальцы и высвободил четки. Адамчик вздохнул, но не проснулся. Уэйт повертел в руках нитку черных бус, потом, вспомнив, что каждый вечер слышал, как его сосед лазает в подсумок, расстегнул висящий за спинкой койки патронташ и сунул четки в один из кармашков. Сделав это, он быстро забрался на койку.
Уже трижды он обнаруживал, что Адамчик засыпает с четками в руках. Конечно, можно было их и не трогать, пускай кто-нибудь увидит. Филиппоне устроил бы, наверно, по этому поводу шумный розыгрыш. Но Уэйту почему-то не хотелось доводить дело до этого, и он каждый раз убирал четки, сам не зная, почему так поступает. Ведь он же ничем не был обязан этому святоше. Правда, тот был солдатом третьего отделения, и Уэйт, как командир, в определенной мере отвечал за него. Однако это вовсе не значило, будто он должен вечно думать, как бы с этим слабаком чего не случилось.
Уэйт вдруг отчетливо представил себе, что было бы, если б Адамчик неожиданно проснулся и увидел, что Уэйт вытягивает у него четки. Чего доброго, вообразил бы еще, будто тот хочет украсть их. Да и как можно ожидать от такого чистоплюя, как Адамчик, чтобы он поверил в добрые намерения кого-нибудь другого, кроме себя самого. Он только себя одного и считает порядочным человеком. А все другие, мол, так — тьфу, да и только.
Уэйт повернулся на бок, поудобнее подбил подушку. Да и вообще, кто он такой, атот Адамчик, черт бы его побрал. Так, сопливый мальчишка. Желторотик. Маменькин сынок бестолковый. Да еще святоша. Ханжа несчастный. Только и знает, что трястись над своей персоной. Где уж ему подумать, что и у других могут быть заботы.
12
— А ну-ка, парни, помолимся на ночь, — крикнул, входя в кубрик, сержант Мидберри. — Приготовились. А теперь громко и четко, все как один: «Это моя винтовка…»
Вытянувшись по стойке «смирно» у своих коек и подняв винтовки в положение «к осмотру», новобранцы во всю мочь орали «молитву»:
— Это моя винтовка. Таких, как она, много. Но эта — единственная. Она — моя. Моя винтовка — мой лучший друг. Это моя жизнь…
— Не слышу, — голос Мидберри перекрыл шум оравшего взвода. — Ничего не слышу! Громче, парни! А ну, еще громче!
— …Моя винтовка ничто без меня. А я — ничто без моей винтовки…
«Вот уж примерчик так примерчик, — думал про себя Уайт. — Образчик бескорыстного содружества. Истинно, черви поганые, да и только». Он вдруг почувствовал, что любимое ругательство Магвайра все сильнее внедряется в его лексикон, присутствует в нем даже тогда, когда он думает, разговаривает сам с собой.
— Я должен лучше всех владеть своей винтовкой, — хором выкрикивали между тем шестьдесят с лишним здоровых глоток. — И стрелять быстрее и точнее врага, который стремится убить меня. Я должен убить его раньше. Прежде, чем он выстрелит в меня. И я убью его…
Сегодня эта «молитва» казалась Уэйту почему-то длиннее, чем обычно. «Какая все же это глупость, вот такая молитва. И какими идиотами должны мы казаться со стороны — взрослые парни с винтовками в руках, орущие благим матом какие-то идиотские заклинания. Ну, прямо стадо дрессированных шимпанзе, кривляющихся по приказу дрессировщика. А тот всего-то и знает, что какую-то дюжину команд: „напра-во“ да „нале-во“, „винтовку к осмотру“ и „шагом ма-арш“.
Краем глаза он взглянул на Адамчика. Тот, уставившись неподвижно куда-то перед собой, с лицом, похожим на безжизненную маску, почти в истерическом экстазе выкрикивал дурацкие слова. «Этакую чушь и с таким усердием, — подумал опять Уэйт. — Ай да церковник! И как все это только уживается в нем — господь бог и винтовка, что должна убивать!»
— Это чего же вы пары стали спускать? А? — снова вмешался сержант. — Совсем уж заглохли. Эй, Уэйт! Ты что там, на ходу спишь? А тебя, Мур, я и вовсе не слышу. А ну-ка, поддайте огоньку. Начали!
Мидберри не мог не видеть, что по сравнению с первыми неделями взвод уже здорово переменился. Сейчас, когда новобранцы маршировали на плацу, звук семидесяти пар каблуков грохотал в едином ударе. Казалось, что шагает одна лишь мощная пара ног. Да и когда пели, тоже получалось, что это ревет одна глотка, а не семьдесят. Семьдесят? Он вдруг подумал, что называет эту цифру лишь по привычке. Теперь их уже не столько. Исчезли Джексон и Клейн, вылетели Тилитс и Квин. Значит, осталось только шестьдесят шесть. Шестьдесят шесть парней, старающихся, как один. А ведь именно так и должны формироваться настоящие морские пехотинцы. Вот и выходит, что бы он ни думал и что бы ни говорил, а штаб-сержант Магвайр все-таки умеет делать из мальчишек хороших солдат. Умеет, и этого у него не отнимешь.