Чтение онлайн

— Стоп, — сквозь зубы произнесла Роуз. — Вы задали вопрос и теперь позвольте мне на него ответить. И это никакое не кино, а самая настоящая война. Оружие может быть таким же инструментом, как и многие другие предметы. Если вы берете ложку и с ее помощью едите свой суп, она остается ложкой. Если вы ею выколете кому-нибудь глаз, она останется ложкой, но выполнит уже функцию оружия.

Так и с винтовкой — вы можете с ее помощью защищать себя, свой дом, свою свободу, а можете и убивать ни в чем не повинных людей. Но ведь это вы пользуетесь этими предметами, а не наоборот.

Вы человек, и у вас есть право выбора, вы решаете, как использовать винтовку, ложку, машину, а они ведь не могут выбирать, в чьих руках окажутся. Неодушевленные предметы не могут быть ни хорошими, ни плохими, а вот человек — да.

Роуз чувствовала, как кровь приливает к голове, щеки покраснели, сердце билось чаще.

— Право выбора есть только у людей, — повторила она. — И в этом заключается весь смысл жизни. Никто не может указывать мне, что я должна говорить, думать, делать, разве что мои действия будут ущемлять права других людей.

Если я первая прибегну к насилию, — я виновна. Но если кто-то попытается применить насилие ко мне, я отвечу ему тем же, чтобы защитить себя, свою семью, страну, свободу — я имею право обратиться к насильственным методам, чтобы помешать ему это сделать.

— Я не знаю, — переведя дыхание, продолжала Роуз Шеперд, — за что вас посадили в этот концлагерь, но мне известно, что многие были незаконно арестованы якобы за нелегальное ношение или хранение оружия. Они подкупили какого-то негодяя-законодателя, и тот ввел в кодекс соответствующую статью. Да что же это такое?

Нет, так не пойдет. Я должна иметь право купить танк, или выращивать кактусы в спальне, или развешивать по стенам мои фотографии вверх ногами, или принимать ванну из кетчупа, или… да все что угодно, пока это не мешает другим. Почему же какой-то чертов лицемер должен указывать мне, что делать? Кто может мешать нам вести такую жизнь, которая нам нравится?

Почему вас могли схватить, привезти сюда, заточить в бараках, не дав даже поговорить с адвокатом, не предъявив никаких конкретных правомочных обвинений.

Почему, я спрашиваю?

Они держали вас тут под прицелом. А все потому, что у них было оружие, а у вас нет. Они прибегли к насилию, а вы нет. Мы освободили вас, потому что вас тут держали незаконно. Мы тоже захватили пленных, разоружили их. Сейчас их допрашивают, а потом отпустят, потому что держать нам их негде, а убивать мы не хотим.

Мы верим в права человека, а они нет. Вот, наверное, поэтому я и одета сейчас в военную форму, а не в розовое платье с кружевами. Я не могу идти на бал, потому что сейчас бал в стране правят они. И приглашают только тех, кого хотят, таких же негодяев, как и сами.

Ну что ж, а я и такие, как я организуем свою собственную вечеринку. И если это кому-то не нравится — это его проблемы, а не мои. Потому что я плачу за музыку и буду отстаивать свои права, и вот тут им просто не повезло. И…

Роуз умолкла.

Мужчины и женщины, сидевшие в фургоне, начали подниматься на ноги; некоторые из них аплодировали, другие выкрикивали какие-то приветствия, кто-то засвистел.

Еще никогда в жизни Роуз Шеперд не чувствовала такого смущения.

В течение последних десяти или пятнадцати минут поезд явно тормозил и вот, наконец, остановился. Лейтенант Вуд — насколько это позволяла обстановка и тяжелый, пропитанный зловонием воздух — попытался расслабить мышцы ног, живота и спины. Сейчас это было жизненно важно, это и еще хоть один глоток воздуха, который можно было вытянуть из щели между прутьями решетки на окне.

— Боевая готовность, Вуд, — глухо сказал откуда-то из темноты подполковник Янг.

— Слушаюсь, сэр.

Сквозь решетку он мог видеть охранников; все они были в камуфляжной форме президентских «Ударных отрядов», все держали в руках М-16. Кроме офицера. У этого — насколько можно было заметить — имелась «Беретта», девятка. И расхаживал он с видом старого вояки, героя войны. Вуд невесело усмехнулся себе под нос.

Бернеби Вуд стоял посреди вагона, возле спасительного окна, через которое шел воздух. Вокруг воняло все сильней и сильней; было слышно, как уже открывают двери некоторых вагонов.

Прошло несколько минут. Дверь их вагона все еще оставалась закрытой. Что ж, снаружи, видимо, уже образовалась очередь.

— Эй, посмотрите-ка сюда! — крикнул вдруг молодой лейтенант-летчик и поманил Вуда рукой.

Тот пересек вагон, переступая через тела тех офицеров, которые уже не могли двигаться, и направился к лейтенанту. Интересно, что же такое он там увидел?

Да, зрелище действительно было достойно внимания. Вид женщин наполнил сердце радостью, но тут же радость эта сменилась горечью. Они ведь тут не на пикнике у речки.

Около тридцати женщин — некоторые в форменных блузках, юбках и кителях, остальные в солдатских робах — стояли возле одного из вагонов. Тут тоже присутствовали представительницы всех родов войск и выглядели они не менее измученными, грязными и истощенными, чем их соседи — мужчины из других вагонов.

Послышался лязг, дверь поползла в сторону, и все увидели стоявших снаружи солдат из «Ударных отрядов» и офицера с «Береттой» в руке. У него были нашивки капитана.

— Выходить! — приказал он, грозно размахивая пистолетом. — Быстро, а то смоем сейчас всех к чертовой матери вместе с дерьмом!