Честь
Шрифт:
Вот начальник, Максим Кузьмич, в парадном мундире, с орденами, читает вслух определение суда и называет фамилии:
– Шелестов Антон Антонович!.. Дунаев Владислав Семенович!..
Антон, Славик, все семь человек выходят из строя и становятся перед ним.
– Поздравляю вас, товарищи, бывшие воспитанники, ныне свободные граждане Советского Союза, и желаю вам честно блюсти свое имя и трудиться на благо нашей великой родины!
Максим Кузьмич каждому пожимает руку, затем все освобожденные по очереди выступают перед строем и торжественно обещают честно трудиться. Снова гремит музыка, и под звуки марша шеренга счастливых уходит за зону.
Свобода!
У штаба их ждет машина, и сопровождающий Вика-Чечевика – дядя Харитон – повезет их на станцию, там купит билеты и вручит каждому.
Свобода!
И вот стучат колеса, и с соседями можно разговаривать как с равными, за окнами проносятся поля, леса, колхозы – пространства родины, а мысль спешит в Москву, где ждет мама, родной дом и… Получила ли мама телеграмму? Встретит ли? Может быть, даже Марина придет на вокзал? Нет, зачем мечтать о невозможном?
И вот Москва, перрон, толпа встречающих в среди них… среди них… Неужели не получила телеграмму?
– Мама!
35
Свобода!
Вот она – уже настоящая, полная. Москва – кипящая, бурлящая, сверкающая огнями. Улицы. Небо. Метро. Дом. Комната, где они будут жить с мамой вдвоем.
– Ну, еще раз здравствуй!
И хорошо, что мама наконец ушла от этого Якова Борисовича.
Разговоры, рассказы, планы.
– Никаких планов. Пока живи и отдыхай.
– Что ты, мама? Какой там отдых? Скорей прописаться. Пропишут ли?
– Почему не пропишут? Пропишут! А тогда и об институте будем думать, обо всем.
– Нет, мама! Я – слесарь. Я на работу буду устраиваться.
Так начиналась новая жизнь.
Антон стал другим, совсем другим, неузнаваемым – он рано вставал, быстро одевался, умывался, убирал постель, делал гимнастику, словно боясь растерять заряд, который получил в колонии. А когда Нина Павловна мельком заметила, что пора бы замазывать на зиму рамы, Антон тут же вызвался:
– Рамы? Ну, что ж! Сегодня замажу.
А придя с работы, Нина Павловна увидела, что не только рамы замазаны, но и пол в комнате натерт до блеска.
Антон брался за все и готов был, кажется, помогать во всем. Однажды она рассердилась, когда Антон вздумал чистить картошку.
– Уйди! Это совсем не мужское дело. Ни к чему!
Антон смеялся и, смеясь, рассказывал о тех многих работах, которые ему приходилось выполнять в колонии.
Нина Павловна была счастлива, видя радостное настроение сына. Это был лучший подарок, который она могла получить к Октябрьским праздникам, о чем и написала в своем благодарственном письме Кириллу Петровичу. Поэтому ее очень встревожило, когда у Антона вновь стали появляться иногда приступы грусти или он приходил домой расстроенный и какой-то поникший. На ее расспросы он отвечал коротко и неохотно:
– Так, мама!.. Пустяки!
Но Нина Павловна все-таки допыталась, что не так гладко и не так просто началось вхождение Антона в жизнь. Вот его встретила мать Толи Кипчака и, узнав, сказала: «Что, бандит? Вернулся?»
– А меня, мама, в колонии ни разу бандитом не назвали, – говорит Антон, и губы у него дрожат.
– Ничего, сынок! А ты не обращай внимания. Мало ли что глупая женщина может сболтнуть!
– Но она совсем не глупая! Ведь я действительно бандит!
– Не говори ерунды, Антон!
А разве это ерунда? Ведь это было! Было!
Вот он на улице столкнулся с Володей Волковым. Он когда-то пробовал помогать Антону по математике, но из этого ничего не вышло. И вот они встретились лицом к лицу, а Володя «не узнал» Антона, отвернулся. Было очень больно, но Антон ничего не сказал маме, он решил: «Ну, что ж! Значит так и нужно!»
А вот другая встреча, совсем неожиданная. Антон идет по улице, наслаждаясь тем, что может остановиться когда угодно и где угодно, поглазеть на богато обставленную витрину, зайти в музыкальный магазин и прослушать любую пластинку, взять билет в первое попавшееся кино и просмотреть картину. Свобода! И вдруг он слышит окрик:
– Эй ты, Цыпа!
Антон вздрогнул от этой своей прежней клички, сразу напомнившей ему старые, как будто бы ушедшие в вечность времена. Перед ним был Вадик, такой же краснолицый и толстоватый, с дерзкими, смеющимися глазами.
– Освободился тоже? Давно?
– Нет, недавно, – ответил Антон, не зная, как себя держать.
– Ну как, в темпе? Что о ребятах знаешь?
– Ничего не знаю… И знать не хочу!
– Ой ты? – пренебрежительно сказал Вадик. – Небось в активе был?
– В активе. А ты? – спросил Антон.
– Конечно!.. Ну ничего оправдаюсь.
– Значит, что же? В подполье был?
– А чего ж? Чтобы освободиться…
– Ну ладно! Я пошел, – решительно сказал Антон,
– Подожди. А живешь-то там же? Прописали?
– А тебе зачем?
– Знаться не хочешь?
– Не хочу.
– Сука!
Антон резко повернулся и пошел. Как же это все-таки получилось, что Вадик вышел из колонии, а остался тем же? Хитрюга был, хитрюгой и остался!
Антон был рад, что жил на отлете от всех своих прежних «корешков»: бабушка умерла, старый дом, в котором она жила, сломали, а на его месте росло новое большое здание и Антону незачем было ездить туда, где Витька Крыса собирал в былые времена своих «сявок».
А вот Антон ищет работу. Это, оказывается, тоже не так легко: то места нет, то требуются не те специальности. На одном заводе предлагали работу медника и даже уговаривали, всячески расписывая ее преимущества, но Антон хотел быть только слесарем. Но вот, кажется, нашел подходящее место: инструментальный завод, хороший, известный. «Вакансия есть, заполняйте анкету». Просмотрели анкету: «Зайдите через несколько дней». Зашел через несколько дней: «Извините, место, оказывается, уже занято».
– А ничего оно не занято. Просто брать не хотят запачканного такого, – говорит маме Антон, и губы у него опять дрожат.