Честная игра
Шрифт:
— Бедный мосье Лоринг, такой молодой, такой очаровательный, так любящий спорт… И, конечно, это очень плохо отражается на пансионе… Такая серьезная болезнь… можно из-за этого лишиться гостей… А затем, у меня к нему есть дельце… Он мне должен за две недели, и мадам должна понять!.. Ведь надо же жить!
— Я оплачу все счета, — быстро сказала Филиппа.
Она убежала от нее на лестницу и ждала там в надвигавшейся темноте.
Шаги над головой, твердые шаги, опять тишина, голоса, опять шаги… Наконец, появился Нилон.
Несмотря на то, что он был так поглощен только что происшедшим, он снова подумал, что никогда не видел такого прекрасного лица, как у этой женщины, которая ждала его с сообщением.
Он сделал рукой ободряющий жест:
— Операция прошла великолепно!..
Наука взяла верх над всем остальным в его мыслях:
— И Зейдлер был неподражаем!..
Он испустил глубокий вдох усталости и облегчения. В продолжение всей операции он с напряженным вниманием следил за работой Зейдлера.
— Сегодня ночью я сам останусь здесь.
Темные фигуры Зейдлера и его ассистентов показались на освещенном фоне открытых дверей.
Зейдлер погладил руку Филиппы, пробормотал несколько слов и пошел дальше.
— Я только схожу к себе на виллу, чтобы закусить и переодеться, и через полчаса буду здесь, — сказал ей Нилон.
Сиделка приводила в порядок после операции комнату Арчи.
Филиппа стояла у его кровати; вся краска сошла с его лица, выражавшего бесконечное спокойствие, и он похож был на спящего: голова повернута на бок, ресницы лежали вдоль щек, и весь он казался таким юным и беззащитным.
— Вы не должны здесь оставаться, мадам, — сказала шепотом сиделка. — Завтра можно будет, но сегодня вы должны уйти.
Филиппа вышла. Море дремало под звездным небом, по набережной мелькали взад и вперед автомобили, люди смеялись и болтали, и эхо их голосов и смеха носилось в тихом, прозрачном воздухе.
Филиппа сошла к берегу, о который лениво, почти бесшумно, ударялись волны; она нашла укромный уголок за ярко расцвеченными палатками и села, глядя перед собой, стараясь объять весь ужас этого дня, который явился только кульминационной точкой всех страданий Арчи.
Отчаяние и скорбь овладели ею; она поняла, что способствовала его болезни, потому что никогда не сознавала простейших явлений и в его, и в ее жизни; кто-то всегда заботился о ней, а она никогда даже и не задумывалась об этом.
Арчи в заботы о ней вкладывал все свои силы и средства, необходимые ему самому, чтобы жить, а она никогда об этом даже и не подумала, даже в голову ей это не приходило. И вот теперь он умирал потому, что любил ее так самоотверженно.
— Истощение от недоедания… — так сказал Зейдлер, глядя на нее суровыми глазами. — Такое крупное телосложение… жара… плохая пища…
Его глаза не обвинили ее открыто, но Филиппе в них чувствовался укор.
Она вспомнила, как однажды, вечером, когда сидела с Арчи во время обеда в маленьком ресторане, он сказал:
— Я должен быть более или менее на диете, дорогая, это необходимо для танцев.
Ему нужно было быть на диете!
И он с каждым днем терял свои силы, танцуя в эту жару, гуляя с ней, плавая с ней.
— Я поем, когда приду домой! — сказал он как-то раз, когда на пикнике она предложила ему что-то съесть, а он отказался. — Слишком жарко!
Все, что она могла теперь сказать, было:
— Я об этом никогда не знала!
А она думала, что любит его!
Ей никогда не приходило в голову, что мужчина может выказать благородство в таких прозаических вещах, как еда или счет от прачки!
Но в эту ночь эти прозаические вещи ущемили ее сердце больше, чем когда-либо любовная ссора.
Ее сердце болело и страдало при мысли, что Арчи нужна была любовь, а он никогда ее не получал. Что в том, что они жили в дешевых комнатах? Она тоже должна была танцевать, как и он, зарабатывать что-нибудь, наконец, продать что-нибудь…
Ее рука коснулась жемчуга. Теперь Арчи будет иметь все ему необходимое — завтра она продаст свой жемчуг.
Она медленно вернулась обратно. «Без перемен», — сказал Нилон, казавшийся добрым и непохожим на врача в рубашке с открытым воротом, фланелевых брюках и халате.
Филиппа с мольбой смотрела на него.
Он слегка кашлянул и сказал:
— Все будет хорошо, все будет хорошо!
Он совсем не был уверен, что это так будет, но всегда считал, что необходимо утешать и поддерживать надежду; по его мнению, будет вполне достаточно времени для отчаяния, когда все будет кончено…
Филиппа легла в постель, но не могла уснуть. А если Арчи умрет?.. Она не могла себе представить жизнь без него, и теперь она поняла, как сильно его любит, любит в нем что-то такое, за что она цеплялась, как маленький ребенок. Это не были ни его манеры, ни его веселость, ни отсутствие эгоизма и даже не его милая самоотверженная властность, которой он слегка бравировал, и, наконец, это не была его любовь к ней… Это было то, что она была ему так же необходима, как и он ей.
Однажды он сказал ей, крепко прижав свою руку к ее груди:
— Все лучшее, что есть во мне, это часть тебя. Вот почему я так люблю тебя.
Этой ночью, лежа в темноте и думая, что он может умереть, она поняла, что он говорил чистейшую правду. Если он умрет, то лучшая часть ее, наиболее жизненная, умрет вместе с ним.
Она погрузилась в тяжелую дремоту. В полусне ей мерещился только Арчи; она видела его улыбающимся ей, слышала его легкий смех, которым смеются влюбленные между поцелуями, приближая губы к губам возлюбленной, прижимаясь ими к завиткам волос, когда легкий горячий трепет исходит из каждого маленького корня; она видела его очень серьезным, она видела его разгоряченным от танцев, раздраженным тем, что ему жарко, слегка ругающимся; она чувствовала также, как он целовал ее за ухом, говоря: