Четвертая высота
Шрифт:
На берегах, не обшитых ещё в те годы гранитом, желтела осенняя полуувядшая трава. Эрик и Гуля со всем усердием принялись за работу, и скоро корзинка была полна.
Когда обе матери вернулись домой, они ещё из передней услышали сердитый голос старой няни:
— Да что ж это такое? Да где ж это видано? Хоть из дому беги…
— Что там случилось? — спросила Гулина мама и быстро отворила дверь.
В углу комнаты на траве сидела, тяжело дыша, рыженькая морская свинка. Эрик и Гуля стояли у окна, понурив головы. Крупные слёзы текли по щекам Гули.
— Машенька, — сказала Гуля и посмотрела на мать Эрика с мольбой и отчаянием, — свинка умрёт в школе от голода и тоски!
Но никакие уговоры не могли убедить взрослых в том, что свинку необходимо оставить дома.
С охапкой травы в одной руке и со свинкой — в другой Гуля вышла из дому. Она крепко прижимала свинку к сердцу и горько плакала.
Следом за ней шёл Эрик и утешал Гулю как только мог…
С ДЕТЬМИ ГЕРОЕВ
Прошла зима. А в одно весеннее утро в Гулиной жизни произошло большое событие.
— Мы поедем с тобой в детский дом МОПРа, — сказала мама.
Слово «МОПР» Гуля слышала ещё в раннем детстве. Не понимая, что это значит, она уже знала, что мама работает в каком-то МОПРе, а когда подросла, то уже стала понимать, что это значит «Международная организация помощи борцам революции».
Гуля очень любила, когда в гости к ним приходил французский писатель Леон Муссинак. Гуля усаживалась рядом с ним и могла подолгу, не проронив ни слова, его слушать.
«Вот хорошо, — думала она, — что адам учила меня французскому. Это так интересно всё, что говорит милый, милый наш Муссинак!»
Особенно запомнилась Гуле песня, которую он пел, рассказывая об Испании: «Тореадор, смелее в бой!»
Однажды во время испанской революции 1931 года группа партизан-французов переносила в Испанию тайными тропами через Пиренеи тяжёлые ящики с оружием. Когда люди уже совсем выбились из сил, один из французов, писатель Поль Вайян Кутюрье, бесстрашный, весёлый человек, завернулся в плащ и бодро запел: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор! Тореадор!»
Эта песня — ария из оперы «Кармен» — так неожиданно прозвучала здесь, в горах, что все невольно рассмеялись, повеселели, и это дало измученным людям силы преодолеть усталость и продолжать путь.
Гуля слушала Муссинака, не сводя с него глаз, а потом часто, закутавшись в мамин платок и перебросив его через плечо, шагала по комнате и пела, раскатисто произнося «р»: «Тор-реадор, смелее в бой!»
Но никто не мог предположить тогда, что, спустя каких-нибудь десять лет, эта девочка, с волнением слушающая рассказы о героях, сама станет героиней и поднимет людей на подвиг так же неустрашимо, как это сделал пламенный борец за свободу Вайян Кутюрье…
А пока она только прислушивалась, присматривалась, сама не сознавая того, что учится стойкости и бесстрашию…
Когда Муссинак уезжал на родину, Гуля послала с ним письмо французским ребятам.
«Дорогие друзья, — написала она на листке, вырванном из тетрадки, — как вы поживаете? Обязательно, обязательно приезжайте к нам в гости!»
Французские друзья в гости к Гуле не приехали, но прислали ей с Муссинаком, снова приехавшим в Советский Союз, подарок — пушистую вязаную кофточку.
Гуля ласково проводила ладонью по этой мягкой ворсистой кофточке и говорила:
— Вот спасибо французским ребятам! Хоть бы одного из них увидеть! Хоть бы самого маленького!
И подумать только — мечта её исполнилась! Она едет в детский дом, где живут ребята, да ещё при этом не из одной только Франции, а из многих, многих стран! Мама говорит, что там живут немцы, китайцы, японцы, болгары…
Своей радостью Гуля поделилась первым делом с Эриком. Она позвонила ему по телефону:
— Знаешь, Эрастик? Есть такой город Иваново. Там фабрики ткацкие. А за Ивановом — речка Талка. Наверное, хорошая речка. Правда? Уж очень название весёлое — вроде Наталки. Так вот, у этой самой Талки-Наталки есть детский дом. Мама туда едет и меня с собой берёт!
И Гуля пообещала Эрику, что расскажет ему все-всё, как только вернётся.
…Гуля и её мама сошли с поезда и поднялись вверх по ступеням на высокий железнодорожный мост. Отсюда открывался широкий простор. По обе стороны тянулись и уходили вдаль, изгибаясь и поблёскивая сталью, рельсы, виден был город с его фабричными трубами и зеленью садов, а ещё дальше темнел лес. Над горизонтом стоял огненный диск заходящего солнца.
— А вон и детский дом, — сказала мама.
— Где? Где? — с нетерпением спросила Гуля.
— А вон… У самой опушки леса. — И мама показала на белеющий вдалеке двухэтажный дом. — Ну, пойдём, Гулюшка.
Зоя Михайловна шла не спеша, а Гуля то убегала от неё вперёд, то возвращалась назад, чтобы задать маме какой-нибудь вопрос.
— Мама, а как эти ребята разговаривают друг с другом? Китайские говорят по-французски или французские говорят по-китайски?.. Мама, а родители их дома остались?
Когда Гуля узнала, что у некоторых из детей родители убиты, а у других сидят в тюрме, она замедлила шаг.
— Что же ты? — спросила Зоя Михайловна, оглядываясь. — Устала?
— Нет, — отозвалась Гуля. — Ты пойди вперёд… Я немножко подумаю, а потом тебя догоню.
Радость, которую она чувствовала весь день, вдруг померкла. Она думала о том, что сейчас увидит грустных, бледных, заплаканных ребят.
Мама взяла её за руку, и они вошли в детдомовский сад.
Стёкла окон так и сверкали, отражая багряный свет заходящего солнца. Перед большой верандой бил фонтан. Слышалось неумолкающее, задумчивое, чуть печальное журчание, как будто фонтан тихонько бормотал что-то такое, о чём знал только он один…