Четвертый хранитель
Шрифт:
Он резко задвинул ящик стола, вышел и решительным широким шагом направился в покои Великой княгини.
…Дежурные бояре и придворные испуганно кланялись, а некоторые даже падали ниц, сразу почуяв, что государь в гневе, но Иван Васильевич не обращал на них никакого внимания.
— Государыня уже изволила почивать, — испуганно попыталась остановить его Береника.
— Поди прочь, старуха, — оттолкнул он ее, и с треском, сломав задвижку, распахнул дверь в спальню супруги.
Великая княгиня Софья Фоминична улыбнулась и, подвинулась на огромном ложе, каких в Московском княжестве больше ни у кого не было, и кое было привезено по ее специальному заказу из Венеции. Ложе представляло собой почти маленькую комнату, полом которой служила огромная необычайно мягкая постель, а стены — прозрачные занавески из тончайшей индийской ткани. Софья Фоминична указала место рядом с собой и маняще поглядела на супруга.
— Я давно не видела тебя здесь, мой дорогой. Ложись и согрей меня своим теплом.
Иван Васильевич, не двинувшись с места, упер кулаки в бедра, растопырив локти, и грозно спросил:
— Где ларец, Софья?!
— Какой ларец? — С непритворным изумлением спросила великая княгиня, широко открыв красивые карие глаза.
— Ты прекрасно знаешь, какой, — с Тверским приданым Марьи.
— Ах, этот! Мой дорогой, я никогда не думала, что это может тебя так взволновать. Подойди ближе и присядь сюда. Я сейчас все тебе объясню.
Иван Васильевич подошел ближе, но присаживаться не стал.
— Ну! — прорычал он.
— Иван, ты же сам просил меня помочь в организации свадьбы моей несчастной племянницы с твоим героическим князем Удалым, которого ты описывал мне, как московского Геракла. Желая тебе угодить, я все устроила — за годы нашей тесной и доброй супружеской жизни, я никогда не перечила тебе. Ты ведь прекрасно знаешь, что суть греческого воспитания добродетельной супруги заключается…
— К черту греческое воспитание, Софья! Где ларец?!
Софья, глядя в глаза мужу, захлопала ресницами.
— Иван, я не понимаю, отчего ты так нервничаешь? Ты же хорошо знаешь, сколько ужасных несчастий пережила наша семья из-за турок… Мы потеряли Константинополь, мы остались нищими, и я благодарю Господа за то, что он послал мне тебя, такого доброго государя, любящего супруга, а потому мне совсем не хотелось бы, чтобы какие-то мелкие недоразумения разрушали нашу глубокую и тонкую привязанность. Вспомни, нас недавно постигло огромное горе! Господь взял к себе нашу доченьку, такова была его воля, но я расцениваю это как знак свыше. Мы должны нежнее относиться друг к другу тем более сейчас когда я снова…
— Где ларец, Софья?!
— Я же и рассказываю, но ты не даешь мне и слова сказать. Еще раз напоминаю — ты просил меня помочь устроить свадьбу Марьи и молодого князя Василия Верейского. Для этого из Венеции специально прибыл отец невесты, мой брат Андреас… Князь Василий Удалой — известная личность, любимец московского народа, и негоже было бы ему жениться на какой-то нищенке. Ты видишь, — слезы выступили у нее на глазах. — Я не стыжусь говорить о том, что наша семья жила в изгнании и нищете, и тебе это прекрасно ведомо. Где, по твоему, Марья могла взять приданное. Вот я и вспомнила об этом злосчастном маленьком ларчике… Да там и камней-то было — каких-то пару перстеньков на пальцы одной руки. Я подумала, что после Новгорода, откуда, как всей Европе известно, ты вывез триста повозок с драгоценностями, какая то жалкая шкатулка не может представлять для тебя особой важности, разве что ты хотел показать всему своему двору и всей Москве, что наша с тобой племянница беднее, какого-то Верейского княжича, земли которого фактически вот-вот станут принадлежать тебе…
Иван Васильевич тяжело вздохнул и присел на край постели, отодвинув прозрачный балдахин. Казалось, он полностью смирил свой гнев, и теперь говорил так, как разговаривает учитель с несмышленым учеником.
— Послушай, Софья, дело вовсе не в этих камешках, хотя их там было много и ценность их велика. Дело совсем в другом… Ты ведь помнишь — я говорил тебе о том, что…
— Ах, перестань, Иван. Ну, неужели ты, великий государь, дальновидный политик, мудрейший правитель, можешь верить в какие-то жалкие плебейские россказни, которыми тешит себя простой люд, выпив меду…
Иван Васильевич вздохнул.
— Видишь ли, Софья, у нас в народе говорят: «Дыма без огня не бывает». То, что сокровище Амрагана было — это правда, но…
— Иван, — расширила глаза до предела, Софья. — Ты верно перетрудился. О чем ты говоришь?! Все произошло почти триста лет назад. Это одни байки! Если бы это сокровище существовало, оно уже давным-давно проявилось бы. В Твери, в Москве, где угодно. И вообще я не понимаю, что общего между этой красивой легендой и приданым твоей покойно жены.
Иван Васильевич помолчал и упрямо сказал, тут же ловя себя на том, что сам не верит в то, что говорит:
— Понимаешь, Софья, приданое Марьи — это часть Тверской казны, и если Великие Тверские князья тайну ту великую знали, то может храниться она где-нибудь в казне этой. Вот, когда у меня в руках будет вся эта Тверская казна, и слуги мои переберут все предметы в ней один за другим и ничего не найдут, ну, может тогда, я успокоюсь…
Софья нежно прикоснулась своей бархатной ручкой к огромной ладони супруга.
— Оно будет в твоих руках, — вкрадчиво прошептала она, — Потому что и Тверь, и Верея и все исконно русские земли будут твоими, ибо с тобой я, со мной благословение апостола Андрея, а за нами — Великая Византийская империя — второй Рим! Два Рима пали, а третьим Москва будет до тех пор пока ты будешь со мной, и будешь верить мне, мой любимый. — Она нежно поцеловала его в щеку.
Иван Васильевич молча встал, и, не говоря ни слова, вышел.
Столь же решительным и быстрым шагом, возвращаясь в свою тронную палату, он пнул ногой наугад одного из низко кланявшихся бояр, что вечно толклись в коридорах в ожидании государевой милости, и коротко бросил: