Чтение онлайн

— Да.

— Вы с этим согласны? Что ж, в любом случае, она в это верит. Что одна жизнь уже разрушена из-за нее. И представьте, что я прихожу и говорю ей: «Я знаю, что вы притворялись, будто любите меня, из доброты и жалости, но в сердце вашем ко мне не более чем дружба». Я сделаю ей больно — ведь все, что оставалось от второй жизни, тоже рухнуло. Но если вернуть Фивершема! Тогда я смогу сказать... сказать свободно: «Поскольку вы только мой друг, я тоже буду вам лишь другом и никем более. Так ничья жизнь не будет испорчена».

— Я понимаю, — сказал Сатч. — Так и должен говорить мужчина. Значит, пока не вернется Фивершем, притворство продолжится. Она притворяется, что любит вас, вы — будто не знаете, что она думает о Гарри. Пока я еду на восток, чтобы привезти его домой, вы возвращаетесь к ней.

— Нет, — ответил Дюрранс. — Я не могу вернуться. Напряжение слишком сказывается на нас обоих. Я еду в Висбаден. Там живет окулист, который послужит мне предлогом. Я подожду в Висбадене, пока вы не привезете Гарри.

Сатч открыл дверь, и они вышли в коридор. Слуги давно ушли спать. На столике у лампы стояла пара свечей. Не раз лейтенант Сатч забывал, что его гость слеп, и забыл об этом снова. Он зажег обе свечи и протянул одну своему спутнику. По шуму Дюрранс понял, что делает Сатч.

— Мне не нужна свеча, — с улыбкой сказал он.

Свет упал на его лицо, и Сатч вдруг заметил, каким усталым и старым оно выглядит. По углам рта сбегали глубокие морщины, на щеках появились складки. Волосы седые, как у старика. Дюрранс так мало этим вечером обращал внимания на свое несчастье, что Сатч тоже начал считать его слепоту едва ли не пустяком по сравнению с другими человеческими бедами, но теперь прочел на лице Дюрранса свою ошибку. Бледное, изможденное — лицо старого усталого человека на крепких плечах мужчины в расцвете сил.

— Я почти не говорил вам слов сочувствия, — сказал Сатч, — я не знал, как вы их воспримете. Но мне жаль. Мне очень жаль.

— Благодарю, — просто ответил Дюрранс. Он постоял молча несколько секунд, затем сказал: — Путешествуя в Судане по пустыням, я иногда проезжал мимо белых костей верблюдов, лежащих у тропы. Вы знаете, каковы верблюды? Недружелюбные и некрасивые звери, но они идут вперед до самого смертного часа. Они падают замертво с грузом на спине. Даже тогда мне это казалось правильным и завидным концом. Представьте, как я завидую им сейчас. Доброй ночи.

Он нащупал перила и пошел вверх по лестнице в свою комнату.

Лейтенант Сатч, хотя и поздно лет, утром встал рано. Он разбудил домочадцев, упаковал и переупаковал свою одежду и создал такую суету и беспорядок, что все дела заняли в два раза больше обычного времени. В доме за все тридцать лет пребывания лейтенанта Сатча никогда не возникало столько шума и суматохи. Он был недоволен слугами, однако они носились по коридорам в поисках тех или иных забытых деталей его старого дорожного костюма. Сатча и впрямь охватила мальчишеская лихорадка предвкушения. Возможно, это неудивительно.

Тридцать лет он прожил неактивно — по половинному счету, по его же словам. И в конце всего этого долгого времени ему чудом выпало что-то сделать — что-то важное, требующее энергии, такта и решительности. Лейтенанту Сатчу, одним словом, снова предстояло поработать. Он пылко стремился приступить к делу. Он боялся, что за короткий промежуток времени перед началом неожиданно возникнут какие-нибудь помехи и снова вынудят его к бездействию.

— Я буду готов сегодня днем, — бодро сказал он Дюррансу за завтраком. — Сяду в почтовый дилижанс на материк. Мы могли бы вместе отправиться в Лондон; Лондон как раз по дороге на Висбаден.

— Нет, — отказался Дюрранс, — У меня в планах еще один визит в Англии. Я не думал о нем, пока не лег спать вчера вечером. Это вы меня надоумили.

— Вот как, — заметил Сатч, — и кого вы собираетесь посетить?

— Генерала Фивершема, — ответил Дюрранс.

Сатч отложил нож с вилкой и с удивлением посмотрел на собеседника.

— Почему, бога ради, вы хотите его увидеть? — спросил он.

— Я хочу рассказать ему, как Гарри восстановил свою честь, и еще продолжает это делать. Вы сказали вчера вечером, что связаны обещанием не говорить ему ничего о намерениях или даже об успехах сына, пока тот не вернется. Но я не связан обещанием. Я думаю, что генерал не переживет такого обещания. Больше всего на свете ему причинит боль доказательство, что его сын трус. Гарри мог бы ограбить и убить. Старик предпочел бы, чтобы он совершил оба этих преступления. Сегодня утром я поеду в Суррей и расскажу ему, что Гарри никогда не был трусом.

Сатч покачал головой.

— Он не сможет понять. Конечно, он будет вам очень благодарен. Он будет очень рад, что Гарри искупил свой позор, но никогда не поймет, почему он навлек его на себя. Но в конце концов, он будет только рад, потому что семейная честь восстановлена.

— Не согласен, — сказал Дюрранс. — Я считаю, что старик любит сына, хотя, конечно, никогда не признается в этом. Мне все же нравится генерал Фивершем.

Лейтенант Сатч почти не виделся с генералом Фивершемом в последние пять лет. Он не мог простить ему участия в крахе Гарри. Если бы генерал обладал сочувствием и пониманием натуры мальчика, белые перья никогда бы не оказались в Рамелтоне. Сатч представил старика, молча сидящего на террасе Брод-плейс, не ведающего, что он должен винить себя в том, что его сын навлек позор на всех покойных Фивершемов с темных портретов в холле, а напротив, строящего из себя мученика, и Сатч понял, что никогда не сможет спокойно поговорить с генералом. Да и ничто не могло бы переубедить этого упрямца. И потому Сатча совершенно не волновало, передаст ли Дюрранс в Брод-плейс эти новости.

— Вы много думаете о других, — сказал он Дюррансу.

— Я бы не сказал, что это достоинство. Я думаю о других из инстинкта самосохранения, вот и все, — ответил Дюрранс. — Эгоизм — естественный, постепенно проявляющийся недостаток слепцов. Я это знаю и стараюсь не допустить.

Тем утром он проехал по железнодорожной ветке из Хэмпшира в Суррей и прибыл в Брод-плейс еще при свете дня. Пару месяцев назад генералу Фивершему исполнилось восемьдесят, и хотя его спина была такой же твердой, а фигура прямой, как и в ту ночь, много лет назад, когда он впервые представил Гарри своим крымским друзьям, и он стал ниже ростом, но его лицо как будто высохло. Только два года назад Дюрранс ходил с генералом по террасе, и хотя ослеп, он заметил изменения, произошедшие за это время. Походка старика Фивершема стала тяжелее, и в его голосе появились черты инфантильности.

— Вы стали ветераном раньше времени, Дюрранс, — сказал он. — Я прочел о вас в газете. Я бы написал, если бы знал, куда.

Если он и подозревал о визите Дюрранса, то не подал виду. Он позвонил в колокольчик, и в огромный холл, увешанный портретами, принесли чай. Он поспрашивал об офицерах в Судане, с которыми был знаком, обсудил беззакония Военного министерства и выразил опасение, что страна катится к дьяволу.

— Из-за неудач или плохого управления всё катится к дьяволу, сэр, — раздраженно воскликнул он. — Даже вы, Дюрранс, не тот человек, который два года назад прогуливался со мной на террасе.