Чтение онлайн

– Вечно у тебя, Кравцова, не как у нормальных людей!

– Планида такая, Лёш, - сказала Светлана и сразу вспомнила источник отговорки, Натку Малькову, но тряхнула головой, отгоняя лишнее сейчас воспоминание.
– Лучше скажи, зачем я потребовалась. Случилось что?

– Угу. Случилось, - мрачно подтвердил Скворцов.
– Дрон в реанимации.

– Что?!!
– ахнула Светлана.

– Вот то!

Дальнейшие переговоры со Скворцовым превратились в сплошной сумбур. Светлана спрашивала. Получала ответ. Не понимая смысла звучавших из телефонной трубки фраз, заново переспрашивала. Руки тряслись. Мозги плохо соображали. Впервые в жизни где-то в левом боку появилась острая боль. Словно тело насквозь проткнули длинной раскалённой иглой. Под самой лопаткой. И девушка охнула от боли, сбилась, замолчала, вдруг забыв, о чём ей говорил Лёха.

– Кравцова! Эй, Кравцова! Ты чего там?!
– заорал Лёха так, что мембрана трубки завибрировала.
– Ты чего молчишь?!

– Сейчас, - выдавила Светлана, медленно приходя себя.
– Ничего, Лёш. Сейчас.

– Ну, ты даёшь, Светка, - начал остывать Скворцов.
– Перепугала меня. Я думал, ты там, того и гляди, ласты склеишь.

– Не дождёшься, - сквозь зубы, с трудом выравнивая дыхание, отшутилась она.

– Ты во сколько освободишься?

– К Дрону поедем?

– Поехать-то можно. Но к нему не пускают. Даже предки в коридорчике перед закрытой дверью сидят.

– Это хорошо, что не пускают.

– Офигела?

Светлана вздохнула. Глупый какой.

– Лёш, по слухам, в реанимацию пускают только, когда надежды на спасение человека не остаётся. Раз к Дрону не пускают, значит…

– Ладно, - оборвал Скворцов.
– Понял, не дурак. Был бы дурак, не понял.

– Но всё же давай съездим. Хоть под окнами постоим. Или под дверью этой закрытой. Говорят, на таких дверях информацию вывешивают о состоянии больных.

– Да я вот и звонил тебе… С собой позвать. Мне с его предками одному встречаться неловко, сама понимаешь.

Честно говоря, Светлана была не в том состоянии, чтобы вообще что-то понимать. Всё смешалось в голове. В душе тоже тот ещё бедлам учинился. Она собрала силы и договорилась с Лёхой о встрече на следующий день. С облегчением попрощалась. Облегчение было временным. После разговора со Скворцовым пришлось отчитываться пере родителями, всполошившимися до крайности. Дружбу с Юркой они первоначально не слишком одобряли, однако со временем привыкли, считали Дрона своим человеком. Видя реакцию дочери на плохое известие, разнервничались. Не столько из-за Дрона волновались, сколько за Светлану переживали.

Светлана вынесла охи, ахи, расспросы, предположения. Покорно приняла валерианку. Отправилась в постель пораньше, забыв о конспектах к урокам, о непроверенных тетрадях. Забыв, собственно, обо всём, кроме одного. Она могла потерять Дрона. Думать об этом было невыносимо.

Снотворного в доме никогда не держали. Не возникало надобности. Теперь Светлана жалела об отсутствии в аптечке снотворного. Заснуть так и не удалось. Она лежала, смотрела в темноту сухими глазами и старалась ни о чём не думать. По-прежнему болел левый бок, но уже слабее. Терпеть можно. Терпеть нельзя было другое. Дурацкие воспоминания, связанные с Юркой, так и лезли в голову. Почему-то все - институтского периода.

Светлана и предположить не могла, что где-то в глубинах памяти хранятся, казалось бы, давно забытые эпизоды. Перед мысленным взором нёсся по институтскому коридору двухметровый широкоплечий парень, потряхивая копной тёмных кудрей. Это он тогда торопился Малькову отловить, помириться в который уже раз. Светлана тогда не знала, каков Дрон на самом деле. Думала, что он, пожалуй, был бы красив, не порть его мешки под глазами да пивное брюшко. Она, кажется, немного побаивалась его в те времена. Малькова хвастала: бывший десантник, крутой, выпить может больше всех, ничего не боится, всё умеет. Или вот другой эпизод, который вовсе непонятным образом затесался среди прочих. Дрон сидит на нижней ступеньке лестницы, вытянув вперёд длинные ноги. Носом уткнулся в книгу. Студенты, преподаватели спокойно обтекают его. Никто замечаний не делает. Весь вид Дрона олицетворяет самоуглублённую тягу к познанию. Ни у кого духу тогда не хватило сказать ему хоть слово. На каком же курсе это было? На первом или втором? Они не были знакомы. Она его и не замечала, пока Малькова с ним не схлестнулась. А вот, поди ж ты, помнятся и более ранние времена. Выходит, замечала? В монастыре Юрка вспомнился. Как он тогда Наталье сказал? “Я не знаю, что этому чучелу надо”. Или он не чучелом Светлану назвал? Пугалом? Без разницы. Так обидно было. И жалко было обоих, Малькову и Дрона, прощающихся у метро. Натка замуж выходила, в Германию на ПМЖ отбывала. Они стояли, опустив головы, тихо говорили. Светлана не решилась подойти. И не спрашивала потом, о чём они говорили. Язык не поворачивался спрашивать. У Дрона после Наткиного отъезда глаза сделались глазами побитой собаки.

Ворочаясь с боку на бок, постоянно перекладывая подушку, то сбрасывая одеяло, то заворачиваясь в него с головой, Светлана встретила рассвет. На сердце мелкими волнами плескалась маята. В одно верилось беспрекословно. Дрон жив. Она бы почувствовала, случись самое худшее. Она иногда чувствовала Юрку. Только значения своим ощущениям раньше не придавала. Если можно перелить в него хоть капельку своих сил, пусть они перельются. Малькова давным-давно рассказывала о подобных вещах. Термин называла. То ли биоэнергетика, то ли парапсихология. Светлана напрягалась всем организмом, и ей мерещилось: невидимая глазу энергия истекает из неё в нужном направлении. Лишь бы дошло до Юрки. Лишь бы он жил. Дрон права не имеет умирать, когда так нужен разным людям. Как воздух, нужен ей, Лёхе Скворцову, своим родителям. Наташке Мальковой тоже нужен. Никто сейчас не смог бы разубедить Светлану, что за тысячи километров, в своей чистенькой, сытой, благополучной жизни Натка не мечется от непонятной тревоги, не вспоминает Дрона. Если Светлана, очень любящая Дрона, как человека любящая, страдает, то Малькова, любившая его, как мужчину, и подавно должна. Пусть. Пусть хоть тревога её беспокоит, предательницу. Разве можно любовь предавать? Как она вообще могла Юрку бросить? Ведь это же Юрка!

Весь рабочий день Светлана производила на окружающих впечатление зомбированного существа. Сама она чувствовала себя обессиленной. С тяжёлой, мутной головой. С тревогой на сердце и в мыслях. Павел Николаевич подходил к ней несколько раз, задавал непонятные вопросы. Она поднимала на него беспомощные глаза. Морщилась, силясь понять, о чём он ей толковал. Не понимала. Люська заглянула после шестого урока. Взашей вытолкала дежурных, убиравших класс. Закрыла дверь. Спросила требовательно:

– Ну, что произошло? Колись давай!

Светлана очнулась, вернулась в реальность от её грозного тона. Ответила тихо, с жалобным всхлипом:

– У меня друг умирает. Лучший друг. Самый лучший. Понимаешь? А к нему не пускают.

Люська села рядом. Помолчала. Поинтересовалась грубо:

– Это Дрон твой, что ли?

– Ага, Дрон… - и опять получился всхлип.

– Лекарства нужны?

– Не знаю. Я ничего толком не знаю. Сегодня, наверное, будет ясно.

Люська опять помолчала. Ни о чём больше расспрашивать вопреки обыкновению не стала. Поняла, не до обсуждений Светлане.

– Вот что, Аркадьевна. Топай-ка ты, мать, домой. Поспи немножко. Приведи себя в порядок. А то на тебя смотреть страшно.

– Я днём спать не умею, не могу.

– А ты через “не могу”. Ты что, хочешь от переживаний прямо в больнице в обморок рухнуть? У друга на глазах? Вот тогда он точно в ящик сыграет.

Люська чушь молола, но некоторая справедливость в её словах просматривалась. Светлана не стала спорить. Пошла домой. На глазах у изумлённой матери забралась в постель и… уснула крепчайшим сном.