Чтение онлайн

Однажды Матвей проснулся и понял, что сознание начинает повиноваться ему. В этот момент он услышал, Татьяна сказала:

— Теперь, когда мы так много всего обсудили с вами, вы можете показаться отцу Елизару.

Матвей почти удивился и покорно пошел за ней по коридорам, облепленным какой-то разноцветной бумагой. Отец Елизар лежал ничком на полу, уткнувшись лицом в красную подушечку, на которой остроумно были вышиты крестиком несколько распятий.

Сектанты, — вяло подумал наш философ.

— Молится, — прошептала Татьяна, и они еще немножко постояли в дверях.

Отец Елизар оказался на редкость приятным, умноглазым стариканом, таким, знаете ли, интеллигением. Слегка прищурившись, он спокойно и быстро прочел всего Матвея — от первой детсадовской фантазии до последней сцены на кладбище — и произнес:

— Надеюсь, вы ознакомлены с условиями контракта?

— Я… Мне говорили, но… — и тут снова улыбнулось беспамятство желтыми цветами на фоне белого неба. Однако потом он довспомнил, что это всё же были желтые листья на осеннем снегу. Когда же включился, какая-то фраза отца Елизара оборвалась, оставив в воздухе:

— …вам она теперь, согласитесь, уже ни к чему.

— Простите, — Матвей абсолютно не понимал, о чем речь.

— Нет, нет, сейчас не время для споров, когда-нибудь вы побеседуете и со своими волюнтаристами, — ответил на это отец Елизар.

У Матвея совсем не было сил охотиться за смыслом, и потому он жалобно попросил:

— Пожалуйста, еще раз с самого начала. Или же я сошел с ума.

Из-под его последней фразы отец Елизар строго посмотрел на Татьяну, а та начала в чем-то оправдываться:

— Да нет, совсем не много, столько же, сколько и всем.

— В таком случае, я жду вас завтра, в это же время, вижу, что вы еще не готовы, — с морщинками легкой досады закивал интеллигений.

— Ну, с самого начала я вам рассказать не могу, иначе нам придется обратиться аж к самому приятелю Адаму, — на следующий день беседа пошла поживее. — Мы выбрали вас, одного из немногих, дабы поселить в этом доме, потому что вы нам подходите, — говорил симпатичный отец Елизар, садясь и подкладывая себе под спину давешнюю красную подушку.

— Что у вас здесь — общество, секта, масонская ложа? — Матвей почувствовал себя способным на вопрос.

— И то и другое, называйте, как хотите. Для вас теперь этот дом — просто Дом. Здесь мы обеспечим вас всем, что необходимо для жизни, размышления и творчества. Мы предоставляем и гарантируем вам массу свободного времени, богатейшую, я бы даже сказал, уникальную библиотеку, лесные прогулки, беседы и споры с коллегами, даже изюминку абсурда и перчинку страдания, столь необходимые для творчества, — миловидно усмехнулся Интеллигений.

Матвей протянул руку к паузе:

— И что я должен взамен?

— Вот молодец, — обрадовался отец Елизар, ибо пауза как раз и была предназначена для этого вопроса. — Взамен, уважаемый, вы просто должны делиться с нами результатами своего творчества, своими мыслями, изложенными в удобочитаемой форме. Роман, либо там философский трактат — это уж как пожелаете.

— Это называется эксплуатацией мозгов с, возможно, последующей спекуляцией?

— Ну, Матвей Ильич, вы колоссально продвинулись в вашем духовном развитии по сравнению со вчерашним днем. Но всё-таки это называется немного иначе. Люди, собранные нами здесь, работают в первую очередь для себя, они свободно творят, а мы им только помогаем, создавая самые благоприятные условия. Мы не делаем на этом денег. Никто и никогда не продаст, не напечатает ни единого вашего труда ни под вашим, ни под чьим-либо другим именем, ни одна рукопись не покинет стен этого Дома. Только мы, руководители, ваши коллеги и последователи смогут прикоснуться к вашим драгоценным творениям.

— А если я не захочу ничего писать? — спросил Матвей и тут же странным образом почувствовал, что захочет. — Ну, хорошо, а если я просто уйду отсюда, если мне понадобиться уйти?

— Милый мой, нас окружают сотни километров леса, и если вы не хотите повторить подвиг своего собственного батюшки, — с намеком улыбнулся отец Елизар и впервые показался Матвею отвратительным, — то…

— Так вы мне угрожаете? Значит, это все-таки банальное насилие!

— Как это мелочно, Матвей Ильич. Вы же сами нас выбрали, сами пришли сюда, мы вам нужны даже больше, чем вы нам. Считайте, что мы просто командируем вас выполнять необходимую и интересную работу. Отправляясь в своего рода метафизическую разведку, вы поможете нам, поможете человечеству на несколько шагов приблизиться к Истине.

Матвей одурело смотрел на вещавшего:

— Зачем это вам, лично вам нужно?

— В свое время мы поговорим и об этом. И оставьте в покое свою Фенечку, как Кьеркегор оставил Регину. Можете вдохновляться ее образом, но живая женщина для вас — это конец поиска. Кстати, тут у всех наших питомцев есть что-то вроде подпольных имен, ну, так удобнее. Я бы предложил вам называться Кьеркегором, слишком уж много сходного в характере и судьбе у вас с этим мыслителем. Как вам нравится, а? Простенько и со вкусом.

И когда ото всего этого бардака у Матвея снова запрыгали желтые чертики в глазах, он поймал свои веки руками и простонал последний вопрос:

— Что у вас… Чем вы меня… Что у этого горбуна во фляге?

— А, у Псевдо-Квази? — засмеялся где-то за спиной, а потом и под ногами у Матвея голос Интеллигения, — а пусть он вам сам об этом однажды расскажет.

И желтые чертики, наглые, выпили все звуки.

Возвращаясь со спецзадания в тайное шпионское берлогово, ротвейлер Сумрачный как-то странно загрустил. Бесчувственную Жучку он сложил аккуратненько под кустом, потом разнюхал обстановку на площадке перед клубом собаководов, и вот уже отважно трусил мимо тридцать третьего дома одному ему ведомыми тропами, как вдруг запах небывалого волнения ударил в его правую ноздрю. Сумрачный вспомнил, как беспомощно скатилась Жучкина черная башка с его плеча, когда он перепрыгивал через лужу. И в тот же момент суровый служака увидел, что наступила весна.

В шпионском берлогове все было спокойно. Инфаркт Миокардович мирно, по-домашнему, строил коварные планы, баба Яга искала у бассета блох, а Жиров, Белков и Углеводов играли в контурные карты и ели черно-красную икру. Они уже съели так много этой икры, что начали икать, то есть говорить каждое слово через и краткую.

Но Сумрачного почему-то обуяло презрение к происходящему, и он не пошел, как делал это обычно, на доклад к начальству, а сразу заснул тревожным, растрепанным сном. Проснулся он перед рассветом, совсем больной и печальный, и захотелось ему совершить подвиг, чтобы унять внутреннюю маяту. Тут-то и пришла в голову ротвейлеру мысль провести первый допрос заключенной без санкции на то начальства (прямо-таки, скажем, дурацкая мысль).