Чтение онлайн

Дома Жан-Батист зажигает свечу, и оба – он впереди, Элоиза следом – безудержно зевая, поднимаются наверх, к кровати. Когда они проходят мимо гостиной, распахивается дверь, и выходит Мари.

– К вам приходила девушка, – сообщает она.

– Девушка? – удивляется Жан-Батист. – Какая девушка?

– Ну, не Зигетта, – отвечает Мари, хихикнув. В пляшущих тенях от свечи ее лицо похоже на напяленную впопыхах маску.

– Будет лучше, – говорит Жан-Батист, – если месье Моннар не узнает, что ты баловалась его вином. Хотя ума не приложу, как ты ухитрилась от него опьянеть.

– Вы хороший жилец, – говорит она. И, обращаясь к Элоизе, добавляет: – До вас он всю ночь напролет говорил сам с собою. Бормотал, бормотал, бормотал. Бедную Зигетту прямо с ума свел.

Она шмыгает носом.

Элоиза, приблизившись, берет служанку за руку.

– Но что же это за девушка? – спрашивает она. – Та, что сюда приходила.

– О, я отослала ее обратно, – говорит Мари. – У него же теперь есть вы, так ведь?

– Да, – мягко соглашается Элоиза. – Да.

Он намеревался – намеревался, пока они скользили по реке, – провести ночь или большую ее часть, усердно овладевая своей Элоизой, но, забравшись в постель, через несколько минут (он лежит на своей половине, смотрит, как Элоиза раздевается, и слушает ее рассуждения о таинственной посетительнице) Жан-Батист засыпает и впервые после нападения видит сон.

Будто он снова в театре, идет по потертой красной дорожке, положенной в коридоре за ложами. Ищет ту, где сидит министр. У него с собой рапорт, важный рапорт, который он должен вручить министру лично, но небольшие полированные двери лож не пронумерованы, а спросить не у кого. И вдруг, как это часто бывает во сне, перед ним возникает какой-то человек – долговязая фигура, прислонившаяся к стене под канделябром… Лис? Подкидыш Лис? Точно он. Тощая шея, обмотанная воротником из засаленной шерсти, сдержанная ухмылка на лице. Поклонившись Жан-Батисту, Лис указывает на дверь напротив, поворачивается и быстро уходит по пустому коридору. Тихо – без стука и царапанья – Жан-Батист открывает дверь и проскальзывает внутрь. Единственный свет, неяркое красноватое мерцание, идет снизу, из партера, словно там что-то горит, но его вполне достаточно, чтобы увидеть министра и Буайе-Дюбуассона, сидящих рядом в креслах у края ложи. Неужели они не слышали, как он вошел? Так увлечены представлением? Из кармана он вынимает рапорт. Тяжелый, с заостренным концом и таковым же краем. Встает позади кресла министра, осторожно, но твердо закрывает ему ладонью глаза, чувствует, как под рукой подрагивают веки. Теперь нельзя нервничать. Нельзя колебаться. Он вырос в деревне и видел это множество раз. Вместе с братом они сидели и смотрели, как через зимние поля к их дому идет свинарь с веревками и холщовым мешком, в котором лежат ножи. Инженер делает свое дело, а министр дрыгает ногами, точно расшалившийся ребенок…

Просыпаясь, выныривая на поверхность своего сознания, словно его выбросило туда, где понять что-то еще труднее, чем во сне, Жан-Батист сразу же пытается объяснить свой поступок, найти ему оправдание. Он смотрит на свои руки, на простыни, но они идеально чистые, на удивление обычные. Элоиза трясет его за плечи. Он моргает, что-то бормочет, но она не слушает. Она пытается сказать ему что-то свое, наверное, поведать собственный сон.

– Тише, – говорит она. – Замолчи и вставай, Жан. Надо идти. Тебя ждут.

Он садится. В дверях Мари со свечкой в руке. Она вроде бы полностью одета. Из открытой двери сквозит. С лестницы тянет холодным, застоявшимся воздухом.

Элоиза подает ему кюлоты. Он послушно их надевает. Странно, что он никак не может как следует проснуться. Он что, болен? В этом причина? Несвежая устрица в театре? Курица? Нет. Он не чувствует себя больным.

Сидя на корточках, она застегивает ему пуговицы под коленями. Сам он застегивает камзол. Его часы лежат на полу у кровати. Наклонившись, он открывает крышку.

– Полпятого утра, – произносит он, полагая, что это замечание должно вызвать хоть какое-то объяснение от окружающих, но в ответ ничего не слышит.

– Так и быть.

Он встает, проводит рукой по лицу, берет протянутую Элоизой шляпу, затем выходит вслед за Мари на лестницу. Ей он вопросов не задает. Ему прекрасно известно, что она, скорее всего, просто сочинит какую-нибудь историю.

Внизу, перед дверью в спальню, в сползшем набок ночном колпаке стоит месье Моннар.

– Будет ли в когда-нибудь покой этом доме? – хрипло, даже плаксиво спрашивает он. – Моя жена, месье, моя жена очень…

– Возвращайтесь в постель, – говорит Жан-Батист.

В темной прихожей маячит кто-то высокий и худой. Жан-Батист берет у Мари свечку и поднимает выше.

– Он ни слова не говорит по-французски, – сообщает Мари.

– Нет, говорит, – не соглашается Жан-Батист, но когда Ян Блок, захлебываясь, начинает объяснять, что он делает здесь в полпятого утра, инженер понимает его с величайшим трудом, да и то лишь призвав на помощь весь свой скудный, хоть и понемногу растущий запас фламандского языка.

На кладбище случилось несчастье. Так. Несчастье или какое-то происшествие. Пострадала Жанна. Месье Лекёр заботится о ней… или нет. Месье Лекёр не заботится о ней. Месье Лекёр… что сделал? Убежал?

– Хватит, – говорит Жан-Батист, ставя свечу на стол в холле и направляясь к выходу. – Я сам разберусь.

На улице висит молочный предрассветный туман, похожий на сброшенную облаком шкуру, сырой, полный миазмов, он оседает на лицах капельками влаги. Блок уже на углу улицы. Оглядывается, молчаливо торопя инженера. «Черт меня побери, если я побегу», – говорит Жан-Батист, скорее, себе, чем Блоку. Он пытается вообразить, какой несчастный случай мог произойти с Жанной среди ночи. А Лекёр? Какого черта он скрылся? Или Блок хотел сказать, что Лекёр побежал за помощью? Возможно, искать Гильотена или Туре. Тогда в этой истории появляется какой-то смысл, хотя, думая так, Жан-Батист чувствует, что истина кроется в чем-то совсем другом.

Дверь кладбища, когда они подходят, распахнута, но внутри кладбищенских стен все выглядит вполне обыденно. У креста проповедника горит огонь, как горел все эти недели. Неизменной безумной тенью нависает церковь. Потом у южных галерей инженер замечает движение факелов, слышит рокот мужских голосов.

Блок несется туда. Жан-Батист, негромко чертыхнувшись, бежит следом. Горняки собрались на площадке между склепами и домом пономаря. Блок что-то кричит, и они замолкают. Смотрят на него, потом мимо него, на инженера. Затем снова начинают что-то говорить, теперь громче, настойчивее. Некоторые указывают на склепы, машут, грозят кулаками. Такими он их раньше не видел. Блок куда-то исчез. Жан-Батист видит Жака Эвербу и спрашивает его, где Жанна.

– Дома, – отвечает тот.

Дома. Естественно. Где же ей еще быть? Он кивает Эвербу, дает совершенно ненужный приказ оставаться всем на своих местах и идет к дому пономаря. Сделав всего четыре или пять шагов, неожиданно, взмахнув в воздухе руками, он падает на черную траву. Встает и смотрит, что попалось ему под ноги, щупает это рукой. Мешок с известью, который оставил какой-то нерадивый глупец? Но его пальцы натыкаются на чьи-то волосы, на грубый пергамент кожи. Он отдергивает руку. Труп! Хотя, слава богу, не свежий. Одной из мумифицированных девушек? Гильотенова Шарлотта? Но почему труп здесь?