Чтение онлайн

– Я знаю, почему ты ей занимаешься. Не веришь в ревность, месть и прочую хрень. Прочел про несчастную девчонку и решил, что с ней поработал маньяк.

– А если и так? – Амальди уже справился со своим раздражением.

– А если так, то это не имеет никакого отношения к настоящему. Если так, то это не какой-то отвлеченный маньяк, а все тот же, верно?

Амальди и бровью не повел.

– Это прошлое, а не настоящее, – нахохлился Фрезе. – Все мы знаем твою историю.

Инспектор вдруг очнулся от долгой, вынужденной спячки, но не позволил этому ощущению отразиться на лице.

– Нет. Ничего вы не знаете.

Он повернулся спиной к Фрезе, размеренным шагом дошел до машины и уселся на капот. Медленно поднял руку и поманил к себе помощника.

– Иди сюда.

Он держал спину прямо, как будто никакой груз не давил ему на плечи, черты лица были неестественно расслабленны, а взгляд устремлен куда-то за горизонт. Когда Фрезе подошел и сел рядом, Амальди заговорил спокойно и ровно, даже, пожалуй, добродушно. Ритм его речи, отметил про себя Фрезе, соответствует нормальной беседе – ни акцентов, ни взлетов и падений, ни пулеметного стрекота, ни пауз. Речь текла, как широкая река без подводных камней и воронок, ряби и пенных барашков, контрастируя с дикой жестокостью, о которой он рассказывал, бесчувственная к страстям, которые должна была будить. Амальди словно излагал чужую повесть, с тем равнодушием, какое испытываешь к постороннему. Как магнитофонная запись, снова подумал Фрезе. И сам инспектор – не более чем магнитофон, механическое устройство. Неподвижная поза, глаза ни разу не обратились к собеседнику, руки не шелохнутся, безжизненно покоятся на коленях, дыхание свободное и размеренное. Фрезе был совершенно уверен, что сердце шефа в эту минуту тоже бьется ритмично, как метроном.

Окончив рассказ, Амальди умолк с той же непринужденностью, с какой начал свой рассказ.

– Ну вот и все, – сказал он, впервые поглядев на Фрезе, и даже улыбнулся, хотя глаза были по-прежнему пусты. Потом снова перевел взгляд за горизонт.

Фрезе промолчал. Оба застыли в неподвижности. Холодный ветер кружил пыль и гнул редкие травинки. Вскоре и он утих, и воцарилась тишина. Такая неестественная тишина, что Фрезе, глядя на море внизу, даже представить не мог шума волн, разбивавшихся о скалы. Как будто весь мир вдруг разом онемел.

И эту безмятежную тишину внезапно разорвал неудержимый стон, от которого даже машина завибрировала. Фрезе не обернулся к Амальди. Через несколько вздохов стон повторился. Скорее даже не стон, а рвотный позыв. На сей раз Фрезе не утерпел и покосился на шефа. Смотреть на него было страшно. Фрезе еще никогда не видел у начальника столь дикого, отталкивающего лица. Оно было похоже на корчащуюся в языках пламени маску. Амальди снова содрогнулся, как будто от внутреннего землетрясения. Толчки следовали один за другим с ужасающей регулярностью родовых схваток. Между ними Амальди тяжело и натужно дышал. Фрезе не знал, что делать. Он только смотрел на инспектора краешком глаза и видел, как мучительно тот борется с этим приступом и терпит поражение.

Наконец Амальди обмяк, плотина была прорвана, стены пошатнулись, фундамент провис. Из горла, разомкнув конвульсивно сжатые губы, вырвался клекот. Амальди прижал ко рту ладони в тщетной попытке удержать крик, задавить его. Но крик выплеснулся сперва из глаз, потом из нутра, потом из самих рук, поставивших ему преграду. Он кричал на выдохе и на вдохе. Хриплый, леденящий кровь, бесконечный крик. Хотя и едва озвученный, как будто кричать можно шепотом.

И Фрезе понял, что Амальди в слезах ищет спасенья.

Только на закате они сели в машину и включили печку.

– Как ее звали? – спросил Амальди вновь обретенным голосом.

– Вивиана Юстич, пятидесяти пяти лет, незамужняя, хозяйка дома, имела лицензию на торговлю антиквариатом, пользовалась доверием благородных семейств, поскольку умела хранить тайны. Торговля шла у нее неплохо.

Амальди слушал и кивал. Глаза у него были красные, а на подбородке застыли белые разводы слюны.

– Спасибо, – сказал он.

В ту ночь, сунув под мышку папку с делом, старший инспектор Джакомо Амальди вернулся в антикварную лавку, один. Всякий детектив знает, что преступление надо раскрывать по горячим следам, и первые часы очень много значат для поимки преступника. А он в эти часы рассказывал Фрезе давнюю историю о призраке, который не находит покоя. Он до сих пор еще никому ее не рассказывал. Даже психологам на курсах усовершенствования в Академии. Та история и подвигла его пойти служить в полицию и окончить психологический факультет. Тема диплома «Аберрантное поведение и убийства на сексуальной почве. Анализ личностных отклонений по материалам следственных действий». Но никому ни слова с тех самых пор. И вдруг его захлестнул поток чувств, приведший к беззастенчивой истерике. Горячие слезы на ледяных щеках в мертвенном свете заката. Только теперь, по прошествии часов, он понял, что наконец-то произнес надгробную речь, которую с непонятным эгоизмом носил в себе столько лет. Быть может, он лишь теперь похоронил истерзанное тело и позволил упокоиться душе. Но сейчас не время думать о себе, не время спрашивать, станет ли этот жест освобождением или превратит его самого в неприкаянного призрака. Не время подводить итоги, взвешивать прошлую жизнь и проводить параллели с будущим. Эти размышления придется отложить на потом.

Сейчас он должен всего себя посвятить Вивиане Юстич. Так велит долг.

Усевшись на низкий сундук, он раскрыл тоненькую папку, которая с каждым днем будет становиться все толще, и включил фонарик. Человека, что последним видел антикваршу в живых, они пока не нашли. Это, верно, был покупатель. Или просто кто-то заглянул в лавку во время воскресной прогулки, принялся рыться в старом хламе и наверняка забыл бы лицо антикварши, если б не увидел его наутро, когда за завтраком или в офисе раскрыл газету. Увидев фотографию, он, вероятно, примет этот случай близко к сердцу, почувствует свою сопричастность смерти. Быть может, это заденет его, станет для него темой рассказов в кругу друзей. И уж конечно, он явится в полицию. В этом сомнений нет.

Весть, приведшую к обнаружению трупа, сообщил им некто Жоакин Бока, иностранец, имевший несколько приводов не слишком серьезного свойства – за проституцию и трансвестизм. Сексуальные отклонения, зависть к женщинам, особенно преуспевающим, порой доводят до насилия и даже до убийства. Но Жоакин Бока был простой потаскун, отнюдь не маньяк. Скорее всего, детство он провел в нищете и часто подвергался насилию, но тем не менее психопатом не стал. Амальди допрашивал его, и тот хнычущим голосом сообщил все, что знал по этому делу.

В воскресенье вечером Жоакин позвонил в домофон жертвы. У них было назначено романтическое свидание. По его словам, антикварша подобрала его на улице, подкормила и сделала своим любовником. Жоакин Бока не был педерастом по призванию: он любил женщин, но зарабатывал, продавая себя мужчинам. В тот день он встречался с клиентом, чтоб немного подработать, а вечером, когда жертва не ответила на его звонок, решил, что она его выследила. Он пошел и напился с горя в баре, куда захаживали в основном гомосексуалисты. Несколько свидетелей подтвердили, что видели его там. В понедельник утром он отсыпался, отходил от перепоя, однако несколько раз позвонил антикварше, но никто ему не ответил. После обеда, посыпав главу пеплом, отправился в лавку. Опущенные жалюзи его насторожили: работа у его благодетельницы всегда была на первом месте. Если ей надо было уехать на оценку товара, она оставляла вместо себя подругу. Подруга на допросе заявила, что с пятницы не имела от Вивианы Юстич никаких известий. Жоакин Бока дождался вечера и вновь пошел на квартиру антикварши. Долго звонил в домофон, но так и не получил ответа. Тогда он в первый раз позвонил в полицию заявить об исчезновении антикварши, но не назвал себя. Звонок зарегистрировали, но никаких мер не воспоследовало. В полиции не торопятся действовать по анонимным звонкам. Утром во вторник лавка была все еще закрыта. Судьбе было угодно, чтобы заявление Жоакина принял агент, знакомый с Вивианой Юстич, иначе ее труп не был бы обнаружен еще бог знает сколько дней. Полицейский немного расширил свой обычный обход и заглянул в переулок с обратной стороны лавки. Увидев торчащий в замке сломанный ключ и красную надпись на двери, он тут же вызвал опергруппу. С помощью слесаря они вошли в помещение и застали там тихий ужас. Несколько соседей обратили внимание на красную надпись, но подумали, что это дело рук малолетних вандалов. Рассматривая фото двери с увеличенной надписью, Амальди неодобрительно качал головой: люди не видят того, чего видеть не хотят.