Чтение онлайн

— Берем его! — сказал Радимов. — Жалко старого человека.

— Да ну, — сказал я. — Черт старый, с ним еще возиться… Все равно когда-то кончать!

Хозяин промолчал, только напрягся. Я все понял, чертыхнулся, выбрался из машины, ввинтился в толпу, подхватил, взвалил Романа Романовича на плечо, потащил назад, к машине. Он разорался, рвался из рук, плевался, укусил за ухо… Находясь постоянно в ожидании теракта, он решил, что вот оно, пришло его время, к которому столько готовился, что теперь отвезут за город, будут пытать, как пытали его когда-то холопы Радимова. В кабине он сразу очухался, увидев в зеркальце знакомый прищур хозяина.

— Здравствуй, Рома! — ласково сказал тот, не оборачиваясь. — Все ли у тебя в порядке? Не сломал ли ты очки?

Ахнув, Цаплин открыл дверь и закричал, едва выбравшись из машины, размахивая руками:

— Товарищи! Он здесь! Он устроил эту Ходынку! Ему нужна ваша кровь для освящения своей коронации! Сюда, товарищи!

— Радимов! — восторженно заревела толпа и двинулась на нас, так что бедного Романа Романовича задвинули обратно, захлопнув за ним дверь…

Я чувствовал, как машину стало качать из стороны в сторону, а все ее окна были закрыты руками и лицами припавших людей.

— Хозяин! — кричали они. — Он здесь!

И вдруг наша машина стала подниматься вверх, переваливаясь, и лицо моего шефа сначала позеленело от испуга, а потом приобрело бронзовые тона, став медальным или даже барельефным. Десятки рук подняли нас над головами и, передавая друг другу, понесли к стадиону. Цаплин ошалело смотрел вниз, бормоча и проклиная, раз за разом порываясь открыть дверцу, чтобы выпрыгнуть.

— Рабы… жалкий, замордованный народ! Ты достоин своей участи!

Радимов невозмутимо смотрел перед собой, я кусал губы, чтобы не расхохотаться… Нас донесли до входа на гостевую трибуну и бережно поставили на асфальт. Хозяин вышел, медленно оглянулся, простер свою руку над головами, и сразу все стихло.

— Я люблю вас! — сказал он и вошел внутрь трибуны.

Цаплин что-то торопливо писал, сидя на заднем сиденье.

— Роман Романович! — окликнул я его. — Приехали. Мне надо машину поставить.

Мне вдруг стало жаль его. Глубоко несчастный старик, положивший жизнь на борьбу с Кащеем Бессмертным, хотя сам далеко не Иван-царевич. Вместо того чтобы искать иглу, на кончике которой смерть Бессмертного, он лишь осыпает его ударами, а тот просит наддать еще и еще…

Хотя кто из них Кащей? Быть может, мир, как огромные песочные часы, давно перевернулся и все поменялось ролями. Сплошь, куда ни посмотришь, перевертыши, зло поменялось масками с добром, и только великая музыка того времени, когда оно текло в привычном направлении, зло и добро имели свой знак и свое обличье, еще напоминает о том, что произошло с нами. И этот переворот случился не так давно (если опять же судить по великой музыке, вдруг ставшей мне доступной), буквально в начале этого века, и Радимов, без конца напоминающий, что все перевернулось с ног на голову, тщится перевернуть обратно с головы на ноги. А я только сейчас осознал его правоту, как и обреченность его попытки…

Но люди хотят этого, хотят вернуться туда, куда он силится их затащить, преодолевая себя, заставляя их преодолевать то же самое, а Цаплин нужен ему лишь для сравнения, насколько это удалось.

Хозяин подошел к микрофону, и стадион затих. Я только сейчас обратил внимание, что люди сидят в проходах, заполнили легкоатлетические дорожки, едва не выталкивая друг друга на футбольное поле, поскольку в это человеческое месиво вливались новые толпы.

— Друзья мои! — сказал он. — Вот и закончился мой над вами эксперимент, который был санкционирован на самом верху и который кое-кому показался чересчур успешным. Чересчур, ибо, как вы видите сами, теперь понадобились подобные преобразования для всей страны в целом, чтобы подтянуть ее, отстающую, пока она, напротив, не опустила наш любимый Край до своего низменного уровня. Я призван, друзья, сделать это, чтобы исправить результаты другого великого эксперимента, давно зашедшего в тупик. И потому пришел сюда с вами попрощаться! Но я не хотел бы, чтобы этот день для моих друзей, которых здесь, я верю, абсолютное большинство…

Тут же раздался свист… Свистели не так далеко, но достаточно близко, чтобы сорвать выступление. Я поднялся с места. Точно они. Шоферня из автобазы, откуда меня вытолкали взашей. Радимов растерянно смолк, оглянулся на меня.

— Продолжайте, — кивнул я, примеряясь, как пробиться через толпу, но там, похоже, разобрались без меня. В воздухе замелькали кулаки, сумки, стадион угрожающе загудел, и свист смолк. Я покосился на приободрившегося Цаплина, тот быстро писал, напевая под нос и кивая, словно соглашаясь со всем написанным.

— Как видите, не все пришли сюда с добром… — сокрушенно сказал хозяин, и стадион снова загудел, уже негодующе. — Но все равно я хотел бы, чтобы даже мои враги ушли отсюда, с этого прощального вечера, в хорошем расположении духа, насколько это окажется возможно. А потому я заканчиваю. Спасибо вам!

И сел под аплодисменты. Он был бледен, его левое веко нервически подрагивало. Кажется, публика была слегка разочарована этой скомканной речью и по-тихому роптала.

— Вы не сказали, кто сменит вас! — склонился я над ним. — Все ждут.

— А черт его знает! — искренне сказал он. — Сказали, что пришлют. Но кто бы ни был, Паша, ты ни от кого теперь не зависишь. Филармония твоя. Я уже подписал соответствующие бумаги. Не забудь, кстати, что твое первое выступление перед Краем сегодня, после футбольного матча, перед конкурсом красоты… Боишься?

— Есть немного, — кивнул я. — С непривычки. Надеюсь, пройдет.

— Сейчас все зависит от игры наших… — возбужденно сказал он. — У меня тоже легкий, полезный для психики мандраж, как у начинающего тренера… Вон, судьи уже вышли! Что сейчас будет!

Я следил не столько за игрой, сколько за ним. Чудо в перьях, а не руководитель супердержавы! Как пацан, приоткрыв рот, завороженно смотрел он на поле, пару раз возбужденно дрыгнул ногой, ударив при этом в спину сидящего ниже комментатора. И даже не заметил этого. Тот обиженно обернулся и получил удар уже в подбородок, когда нога хозяина дернулась одновременно с ногой форварда нашей сборной, вышедшего на прострел с края.

Но мяч ввинтился в небо, едва не перелетев трибуну. Комментатор сполз под сиденье. А когда очухался, извинился в микрофон и протиснулся на ряд ниже. На освободившееся место взгромоздился было начальник нашего УВД и тут же получил пинок между лопаток. Я трясся от смеха, Цаплин увлеченно строчил, а милицейский генерал пополз на четвереньках вслед за предыдущим пострадавшим. Но это были только цветочки. Великий реформатор вдруг стал со всеми кричать, брызгать слюной, хвататься за голову, нанося оплеухи направо и налево, так что я сам едва успевал уворачиваться.

Вокруг нас вскоре образовалось свободное пространство, и окружающие по моему примеру смотрели теперь только на обожаемого вождя, ибо на его лице отражалось, как на экране хорошего телевизора, все происходящее на поле, и при желании можно было расшифровать, у кого мяч, куда его следует передать и как ведет себя судейская бригада.

Заглядевшись на наше национальное достояние, я прозевал гол, забитый в ворота противника. Радимов кинулся мне на шею, потом облобызал Цаплина, после чего тот, ворча, рыскал под ногами, ища разбросанные записи… Только тут Радимов вспомнил о своем великом призвании, потому сел на место, скрестил, по обыкновению, руки и бесстрастно смотрел на поле. Между тем там происходило нечто из ряда вон. Казалось, радимовская одержимость передалась нашим игрокам. Столичные мастера не успевали разворачиваться вслед за проносящимися мимо провинциалами. К перерыву мы вели уже три мяча, а хозяин скучнел на глазах, казалось, засыпая.