Чудо
Шрифт:
К «воронку» двое санитаров подкатили специальные носилки-каталку на колесиках. Шофер открыл заднюю дверцу, и Татьяну вытащили на свет Божий.
– Это она, что ли, стояла столбом? – с любопытством поинтересовался один из медбратьев, имея в виду прошлое прибывшей.
Шофер утвердительно кивнул своим плоховыбритым опухшим лицом.
– Тогда к нам! Тут все – стояли, сидели или лежали!
Ее положили на носилки, сковав ноги и руки специальными застежками.
...Таня увидала над собою старый парк, высокие липы, которые касались сплетенными, как руки, ветвями крыши усадьбы. Это было похоже на полупрозрачный гроб, в котором она должна была умереть во второй раз.
Ей этого сильно не хотелось. Несмотря на горе, ее постигшее, несмотря на то, что двое мужчин всю ночь что-то искали внутри нее, а третий просто смотрел на то, как ищут, мир был прекрасен. Хоть и печален одновременно. Не там они искали, эти двое несчастных, не в то время и не в том месте, потому ничего и не нашли. А она служила им, как могла, стараясь переступить через собственное бесчувствие, укоряя себя в равнодушии, непокорности и непоследовательности. Утешить собой даже этих, разве не этого она хотела?
Если бы она была умнее и жила бы не только сердцем, то она бы уязвила себя в услужливости злу. И далее по всем пунктам: не служить злу, противостоять и бороться с ним, выжигая его огнем. Но Татьяна была от этого далека. Не только потому, что мозг ее не мог выстроить элементарной логической цепочки, но против подобной логики восставало все ее существо: служить, перетерпеть и быть соломой, которая переживет и додавит грозное, но хрупкое внутри железо.
...Электрической машинкой ее остригли под ноль.
На колени упал один седой клок волос, потом второй, третий...
Татьяна взглянула на себя в зеркало.
На нее смотрело полупрозрачное лицо неопределенного пола и возраста, совсем незнакомое, неведомое ей самой. Круглая, как яйцо, голова, белесые брови, которые сливались с кожей и казались невидимыми.
Она стала похожей на марсианина.
6
На раздаточной томилась длинная очередь наголо обритых женщин в казенных платьях мышиного цвета. В правой руке они держали металлические миски, в левой – серые ложки. Все они были на одно лицо. И все похожи на нее саму.
– Имя?!
– Татьяна.
– Тут все – Татьяны! – недовольно произнесла мрачная повариха.
Плюхнула в тарелку пшенной каши и положила поверх нее пару кусков черного хлеба.
Таня села за стол, зачерпнула ложкой густую жижу и начала ее жевать.
Она не знала, что через палату направо лежит, а иногда и сидит, симпатичная с виду седенькая старушка. Она ничего не помнила, ходила под себя, за что санитары ее частенько побивали. Глаза старушки были скорее веселы, чем печальны, но направлены вовнутрь, в глубину своей мутной души. На слова она не реагировала, и лишь когда произносили вслух ее имя: «Тетя Клава!..», вздрагивала и закрывала руками карманы кофты, в которые были напиханы кусочки хлеба, превращенные временем в сухари. Это была ее последняя ценность – сухари, и потерять их она боялась более всего.
Тетя Клава находилась в блаженном детстве, с ней разговаривали покойный отец и еще какие-то незнакомые голоса. И когда она спокойно умерла через месяц, лежа на правом боку и подогнув под себя худые ноги в спущенных чулках, никто не расстроился. А Татьяна только потом, спустя полгода узнала, что где-то рядом в этой же лечебнице находилась ее мать...
Через решетки на окнах пробивался солнечный свет.
Таня внимательно вглядывалась в лицо соседок. Чем помочь и что им нужнее? Она решила, что ближайшей, с одутловатым и поросшим волосами лицом, она будет подавать судно. Какое судно, зачем, если соседка ходит на собственных ногах даже без костылей? Татьяна не могла этого объяснить, но почувствовала позвоночником, что женщина скоро сляжет и будет иметь потребность в мочеиспускании каждые пятнадцать-двадцать минут. Нянечек не найдется, санитаров не докричишься. Тогда и понадобятся любовь, терпение и надежда, что материализуются в обыкновенное судно, не совсем чистое, с полоской ржавчины в районе носика, Таня будет выносить его в уборную и тщательно мыть голыми руками, подставив под струю мутной воды.
А у другой, которая сидит сейчас к ней спиной, скорее всего, будут пролежни. Здесь все окажется сложнее. Как ее приподнимать с постели, как держать на весу, чтобы протереть раны? У одной сил не хватит. Следовательно, нужно попросить еще кого-то, чтобы помогли, авось найдется хоть одно открытое сердце и надежные крепкие руки, которые помогут сдвинуть, приподнять...
Здесь все было более или менее ясно. Но неясным оставалось одно – собственная судьба. Она, как речная вода ранним июльским утром, была подернута непроглядным туманом. Кто поможет ей самой, если будет нужно, кто защитит? Таня не знала ответа и не догадывалась про то, что безответной любви не бывает. Что любовь, которую мы отдаем, равна количеству любви, которую мы получим в будущем.
Неожиданно она увидала перед собой подвижную, словно весенний лучик, веселую верткую птицу. Величиной с воробья и пеструю, словно носки из сельпо.
Таня не знала ее имени, и ей стало жалко, что не может позвать птицу и подружиться.
Птица сидела с противоположной стороны окна, на воле и, кажется, тоже заприметила Татьяну.
Посмотрела ей в глаза.
Негромко клюнула мутное стекло.
Вспорхнула и, показав зеленую грудку, улетела.