Чудодей
Шрифт:
— Вот как?
— Ты теперь можешь в любом месте города мочиться!
— Вот как?
— Разве ты когда-нибудь решался ссать на памятник на Рыночной площади, под лошадью, на которой сидит Фридрих Великий?
— Вот как?
— Полицейский застал меня за этим занятием и свалился мешком. — Людвиг вытащил из кармана что-то блестящее, металлическое. Это были не деньги, а кастет. Он поднял руку, кастет сверкнул. — Прочь с дороги! Благодетели человечества живут под покровом тайны!
— Ну и видок у тебя!
От ярости на лбу у Людвига вздулись жилы.
— С дороги, раб денег!
Он кинулся на пол и проскочил между ног Станислауса. Станислаус упал. Людвига и след простыл.
Наступила зима. Станислаус шел по городскому парку. Только и всего. Стоял вечер. Куст сирени был засыпан снегом. На нижних ветвях сидел, втянув шейку, черный дрозд.
Скамейка исчезла. Ее убрали. Что ж ей без пользы стоять под дождем и снегом? Никакая даже самая жаркая любовь не растопит снег на парковых скамьях. Урна осталась на месте. В ней был снег, ничего, кроме мягкого снега.
Для начала он прочел достаточно книг и потому решил сам написать роман. Действие его романа должно было протекать в Италии, так как он только недавно прочел книгу о стране по ту сторону Альп. Герой, благородный мужчина, влюбляется в певицу, больную заразной болезнью, певицу с глухим голосом. Он описывал ее ужасающую болезнь: гнойные нарывы под цветастым платьем. Когда он прочел написанное, это напомнило ему введение в медицинский учебник.
Нет, лучше он опишет лишь героя, благородного и великодушного. И пусть он любит только голос, один только голос певицы, и больше ничего ему не надо.
В пекарню ввалились люди в сапогах. Они громыхали красными жестяными копилками, в десять раз большими, чем детские копилки. Но это не было детской игрой. Вошедшие приветствовали хозяина, подняв руку, щелкнули каблуками и приказали:
— Жертвуйте на «зимнюю помощь»!
Густав очищал с рук липкое тесто солдатского хлеба.
— «Зимнюю помощь»?
— Ты что, газет не читаешь?
Станислаус мог бы засвидетельствовать, что Густав читает газеты. Густав читал их от корки до корки и потом всегда высказывался весьма благосклонно о беспокойном времени. Тут и Густав вспомнил, что такое «зимняя помощь».
— Шоры для человечества, так, что ли?
— Для стариков и неимущих. — Парень в сапогах и с копилкой схватился за портупею.
Густав обследовал карманы своих брюк. Он нашел там перочинный нож, подкинул его на ладони, как бы взвешивая, и покачал головой.
— Это не пойдет. У вас куда лучше! — И он постучал пальцем по кинжалу на поясе сборщика пожертвований. Тот провел рукой по ножнам и стер налипшее тесто. Припорошенный мукою Густав так ничего и не обнаружил в своих карманах. Коричневые нищие не поверили ему.
— Ты где живешь, приятель?
— На самом верху.
— Ну ты! — сказал тот, с портупеей, но в эту минуту появился хозяин.
— Что вам угодно, господа?
— А вот и мастер пришел, — сказал Густав, — он, насколько я его знаю, и за меня что-нибудь бросит в вашу копилку.
Хозяин огляделся. Глаза его засверкали больше, чем следовало бы.
— До получки!
— Само собой, хозяин, уважаемый мастер. — И Густав ударил рукой по тесту так, словно дал кому-то в морду. Какая зимняя помощь без вычета из получки!
Сложившаяся у Станислауса картина мира запутывалась все больше и больше. Мысли, разные, как львы и голуби, уживались в его мозгу, входили, выходили и принюхивались друг к дружке. Разве жизнь не похожа на дым в пакете? На туман в мешке? Станислаус непрерывно был занят своими мыслями.
На улицах маршировали и горланили. Люди находили современным и прекрасным то, чего хотел канцлер. А он хотел чистопородных немцев, и многие хотели быть чистопородными. Он хотел стальных людей, и многие надевали на себя сапоги и портупеи. Они ели на площадях фасоль с салом из огромных котлов, бредили военными походами, закалялись и по вечерам тайком пили шампанское. Солдатского хлеба требовалось все больше, и те, кто пек торты, сами себе казались неполноценной расой. Выступали перед народом разные крикуны, они орали и молотили кулаками ни в чем не повинную еловую трибуну: «Народ готов выступить в поход!»
Станислаус всегда был в походе. Так чего тут разоряться?
В лавке, рядом с ящиками солдатского хлеба, висел портрет освободителя. Густав принес из пекарни сухари и краем противня задел портрет. Стекло разбилось, и освободитель шлепнулся на мозаичный пол. Тут же прокашляла хозяйка:
— Кхе, кхе, Густав, да не трясись ты так! Кхе, кхе, опять грохнул блюдо для тортов.
— Нет, только Гитлера!
— Густав!
Судя по голосу, хозяйка приближалась, и Густав проскрипел:
— Знаю, знаю, надо его у двери повесить!
И опять голос хозяйки подобрел:
— Густав!
Какое-то время все шло хорошо со вновь застекленным фюрером, но однажды глаза какой-то покупательницы булочек остановились на нем.
— Ваш Гитлер такой красный, фрау Думпф! Тут и хозяйка заметила, что лицо освободителя вымазано конфитюром из смешанных фруктов.
— Кхе, кхе!
— Как кровь, — сказала покупательница, — это… как будто нечистый явился.
Глаза у хозяйки стали испуганные, она даже руками замахала:
— Кхе, кхе, Густав! Густав!
Густав хранил спокойствие.
— Гитлер в конфитюре? В одной католической области я видал, как они забили камнями евангелиста, который пририсовал усы придорожной статуе Мадонны!
Наконец Станислаус начал понимать двусмысленности Густава. Старший подмастерье следил за своим юным коллегой, проверял его, шелестел газетой и волновался из-за врагов государства.
— В Лигнитце ликвидировано последнее гнездо коммунистов! — громко читал он, настороженно выглядывая из-под полей шляпы.