Чтение онлайн

Станислаус начал лучше думать о себе: он написал стихотворение, и, оказывается, не только для ветра и облаков. Оно пришло по адресу. Целая семья занималась им. Станислаус славил искусство оттачивать слова так тонко, чтобы они, как невидимые стрелы, проникали в человеческое сердце. До среды он все свое свободное время посвятил этому искусству. Великий ученый в нем был оскорблен и отошел в сторону. Значит, он все-таки был чем-то похож на доктора Фауста. Молодчага этот Гете! Для каждого у него что-то есть — одно или другое!

На папаше девушки-лани был вязаный коричневый джемпер с зеленой каемкой. Детские глаза господина Пешеля сияли голубизной, под носом темнела клякса усов. Его большие осторожные руки складывали газеты так, словно они были из папиросной бумаги.

— Имею честь представиться — Пешель, а это моя жена.

Фрау Пешель для приветствия подставила Станислаусу локоть. Пальцы ее были в серовато-красной массе мясного фарша с блестками лука.

— Мы знакомы. Вы не возражаете против рулета?

— Что? — Станислаус смутился: в комнату вошла Лилиан и поздоровалась с ним.

— Рулета, — сказала фрау Пешель, хлопая ладонь о ладонь, вымазанные мясной массой. — Фальшивый заяц. Вы едите фальшивого зайца?

— Да, да, всегда. — Станислаус не отказался бы в эту минуту и от жареных дождевых червей, если бы ему предложили, ибо он почувствовал ласковую руку Лилиан.

— Добро пожаловать!

Лилиан в белом кухонном фартучке, с живыми глазами, с трепещущими ноздрями и взлохмаченной шевелюрой — вся она стояла перед ним.

— Да, да, так вот люди встречаются!

Станислаус сидел против господина Пешеля. На улицы спускался вечер. Стоячие часы, величиной с небольшой шкафчик, тиктакали — фабрика времени с небольшими гирями. В кухне женщины хлопали, шлепали, постукивали. Высохший Станислаус скромно сидел на диване и занимал очень мало места.

— Да, да, люди, — сказал он глубокомысленно и обратил свой взор на большую картину. Это был пейзаж — ало-розовый и на земле и на небе. Даже овцы, которые стояли словно в ожидании, пока художник их нарисует, не могли пожаловаться, что при распределении ало-розовых тонов их обделили.

— Эта картина написана рукой художника, и стоит она недешево, — пояснил папаша Пешель. Он провел рукой по картине. — Вы под пальцами чувствуете краску. Это важно; так видишь, что перед тобой не олеография.

Станислаус, ликующий, полный ожидания, был на все и со всем согласен. Он провел пальцами по шероховатостям засохших мазков масляной краски и даже разглядел в гуще намалеванного вереска название фирмы «Художественный салон Германа Виндштриха».

Подали ужин. От фальшивого зайца поднимались душистые пары. Все принялись за еду. Станислаус ел все, что ему накладывали на тарелку, он никого не обидел.

— Бруснику тушила Лилиан, — сказала мамаша Пешель. От подслащенной брусничной массы, если съесть две ложечки подряд, першило в горле. Першило так же, как от военного марша, гремевшего из громкоговорителя: «О ты, Германия, увенчанная славой…» Лилиан очистила яблоко для Станислауса. Глазами мамаша чистила вместе с нею. Все пересели к курительному столику.

— Этот столик служит одновременно и шахматной доской, — сказал папаша Пешель и, едва касаясь, пробежал своими осторожными пальцами по шахматным квадратам, вделанным в доску. Станислаус кивнул, благодушно покуривая сигару. Нет, он никого не обидел и без всяких колебаний и возражений принимал все, что слышал и что ему предлагали. Лилиан пододвинула ему пепельницу, и он сбрасывал серый пепел на зубцы шпрембергской башни города Котбуса.

— Это память о моих юношеских странствиях, — сказал господин Пешель.

Встреча Станислауса с семейством Пешелей удалась на славу. К концу вечера Лилиан села за пианино и заиграла. Кто бы мог подумать! Станислаус был восхищен проворными пальчиками Лилиан, волшебными пальчиками, извлекавшими музыку из белых клавишей. По комнате шаловливо закружился вальс, и слепой мог бы увидеть, что музыка предназначалась для Станислауса. «По-о-о-о волнам…» Да, да!

Мамаша Пешель подпевала, папаша кивнул и сказал:

— Этого я добился, в доме должна быть своя домашняя музыка!

Станислаус и эту истину подтвердил.

Проходя по парку, он подумал о том, что за весь вечер ни Лилиан, ни господин Пешель ни разу не упомянули о его стихотворении. Но Станислаус и этому нашел объяснение. Поколебать его радостное настроение ничем нельзя; наконец-то, наконец он нашел родной дом. Но нужно сначала узнать друг друга. Где это видано, чтобы в первый же день знакомства выкладывать свое сердце на стол для всеобщего обозрения?

Где-то щелкнул выстрел. «Бах!» По улицам прокатилось эхо. Заверещал свисток. Станислаус остановился и прислушался. Что здесь? Учения штурмовиков? В ветвях дерева что-то затрещало. Он взглянул вверх. С ветвей, точно гигантская бабочка, слетело одеяло. Одеяло окутало его, и раньше чем он успел высвободить голову, его схватили, поволокли и бросили в кустарник. Он отбивался, царапался, кусался и плевался, как однажды в деревенской школе, когда мальчишки хотели его поколотить. Он укусил чью-то руку, которая чуть-чуть пахла сливовой водкой, и почувствовал, что по губам его льется кровь. Его пнули ногой под ребра, и он понял, что здесь дело посерьезнее, чем в деревенской школе. Он увидел фигуры штурмовиков в высоких сапогах и белых капюшонах с чернеющими прорезями для глаз. Теперь он знал, что с ним сделают. Опять ему на голову набросили одеяло, схватили и, несмотря на сопротивление, перевесили через спинку скамьи.

— Бей дезертира!

На его зад посыпался град ударов. Адская боль!

— Собаки! — крикнул Станислаус. Град ударов усилился. — Собаки! — крикнул он хрипло от ярости еще раз. Его ударили по голове, и больше он уже ничего по помнил.

Он лежал в своей каморке, весь в кровоподтеках и шишках. Хозяйка ухаживала за ним.

— Тебя хотели взять в больницу. Хозяин не позволил. Он сказал, что грех было бы отдать тебя в чужие руки. Он размяк. Болеет.

— Болеет?

— Поранил себе руку в тесторазделочной машине.