Чудовы луга
Шрифт:
— Не могууу я больше!
Ланка откинула голову на подстилку, глаза закатились.
Темная влажная прядь перехлестнула рот, обвилась вокруг шеи.
Ласточка забеспокоилась.
Не все шло так гладко, как хотелось.
Мары полуночные, ничего уже гладко не шло.
Дитя рвалось наружу, будто на пожар спешило.
Схватки сначала шли, как положено, вдруг потом усилились и участились, не давая роженице передохнуть.
В стену бился ветер, сотрясал крепостные камни, загонял в выстывшую комнату острые льдинки.
— Аыыыы…
Блестели в полумраке зубы, содрогался тяжелый живот, то и дело становясь твердым, как камень.
Быстро как…
Снег. Ледяной ветер. Вышибает слезы из глаз, лезвием ножа проникает в прорезь шлема. Хорошо, что прикрыты руки. Хорошо, что под кольчугой — теплая стеганая куртка.
Пряник хрипит, и пятится, мотая головой.
Вспышкой вспоминается утренний сон.
Хорошо, что люди придумали шпоры и железные удила для коней.
И виселицы для тех, кто вздумает отступить.
Вперед!
Простучим по мосту.
— Помру, — всхлипнула Ланка. — Все из-за твоего выкормыша проклятого.
— Не болтай.
— Из-за него!
Ласточка тупо смотрела прямо перед собой. Перед глазами роились белые мошки, в ушах противно гудело.
Разродится, и спать лягу. Вот прям тут лягу и засну.
Если разродится.
Схватки идут и идут, а толку…
За окном уже не выло — визжало. Вроде и гром ударил.
— Из-за негоооооо! Рогами зацепилось оно! Ой, мамочки…
— Ага, — сказала Ласточка. — Теперь давай.
Ланка ухватилась за измятую рогожу, поднатужилась.
Показалось покрытое мокрыми волосенками темя, но тут же скрылось обратно.
— Не могу… больно.
— Лана, — сказала Ласточка как могла убедительнее. — Еще немножко. Подумай о ребенке.
— Больно!
— Молчи и старайся.
Ласточка выждала момент и положила руку на закаменевший живот.
Господи помоги.
Только бы девка не увидела, что в другой руке она держит ножик, который ей отдал Лаэ.
Ланка проследила затуманенным взглядом, увидела.
— Убить меня хочешь! Да что же это… милорд! Помогите!
— Заткнись.
— Покалечить решила!
— Я покалечу, я же и зашью. Порвешься, кровью истечешь, дурища.
Снова схватка и натужные Ланкины всхлипы.
Ласточка дождалась, пока головка появится снова, и надавила на живот как следует.
Из ворот вышла буря. Темные тени мчались в ее теле, стучали копыта и сорванные голоса призвывали Шиммеля.
Шиммель гнал их, как гонит жажда крови Дикую Охоту.
Пешие — темная пена у ног рыцарских коней.
Конные — в молчании, опустив копья для удара. Найлские шлемы, черные плащи.
Соледаго углядел, как тенью проносится мимо всадник в вороненой кольчуге, с хрустом переломилось копье.
Загудел окованный железом щит Элспены.
Сшиблись мечники, скрежет и звон железа умножился стократно.
Ветер хохотал, плакал, кликушески завывал.
Шим-мель! Шим-мель!
Мэлвира вынесло на середину моста. Пряник поднялся на дыбы, потом встал, как вкопанный.
В сердце снежной бури было тихо.
Тишина.
Тот, кто ждал в этой тишине, казался неподвижным.
Единое биение сердца.
Тварь, сидевшая на худющей сивой лошади — ни шлема, ни щита — подняла голову и открыла глаза.
Зеленые.
Мэлвир медленно опустил копье.
Он нацелил его верно.
Кай бросил повод, оттолкнулся от седла и прыгнул.
Размазанный в воздухе силуэт.
Удар.
Хлесткий щелчок лопнувшей подпруги.
Выроненное копье падает под ноги бегущим, гудит, со стуком катится по деревянному полотну моста.
Прикрытая снегом жидкая грязь во рву чавкнула и расступилась, принимая два сцепившихся тела.
34
Котя рубила и таскала еловые лапы, Радо крушил валежник голыми руками. Потом он взял у девушки топор и срубил пару елок — на дрова. Котя надрала бересты для растопки. Наконец-то она согрелась, даже упарилась. Когда солнце взошло, дуб был полностью обложен смолистыми ветками и хворостом, под которым прятались чурбачки посерьезней.
В берестяном гнездышке между веток Радо разжег огонь, и поднял его сразу во весь рост, напоив жгучим зельем из фляжки. Котя махала подолом, раздувая. Радо щедро плескал зелье на кору.
Огонь опьянел, обезумел, и кинулся на дуб.
По серым морщинам полетели черные тени копоти. Кукожились и осыпались резные розетки лишайников. Котя снова рубила и таскала еловые ветки. Радо, похохатывая, направлял, натравливал огонь, как живого зверя. Трещали сучья, огонь ворчал все громче.
В потоке теплого воздуха тревожно забренчали металлические язычки. Заволновались, заплескались крыльями бесцветные ленты, вот на одну, потом на другую, на третью прыгнули и понеслись вверх сгустки пламени, пожирая ветошь и плюясь искрами.
Надтреснутыми голосами, вразнобой раскричались колокольцы. Ленты заметались высоко вверху, истаивая в невидимом огне, лица окроплял невесомый пепел. Сыпались угольки, выеденный изнутри мусор, сажистое крошево. Светлый жар прыгал по кроне, заметный только корчами веток и дрожанием воздуха. Сверху вдруг полетели горящие капли, голоса колокольцев потонули в реве пламени. Дуб полыхал.
Тальен оттащил Котю подальше.
Рыжее зарево развернулось вокруг. Лес испуганно столпился по краю поляны, смотрел, замерев, как старейший из дерев один на один бьется с огненным драконом.