Чтение онлайн

— Помнишь мою мать?

Он много раз выдумывал, как это будет.

Хотел посмотреть, может поговорить. Узнать, почему.

Но отец тенью стоял за его спиной, молча, ожидая обещанного.

Кавен наверное мог разглядеть темный силуэт среди снега и алых отблесков. Если бы оглянулся.

С треском провалилась пылающая крыша сарая. В конюшне ржали и бились напуганные лошади. Звенели мечи, хриплые крики доносились с башен и стены.

Кавен без страха смотрел, как выползает из его собственных ножен широкий охотничий нож. Поморщился брезгливо.

— Прощай, — сказал Кай.

***

Он в который раз за ночь проснулся, сел, слепо таращась в пространство. Сотни свечных огней в изломанной паутине веток все еще плясали перед глазами, сливаясь в вихрь, пустое бесконечное кружение. Еле слышно потрескивали поленья.

Под сердцем у него вдруг заныло — как бывает в предчувствии большого снега, перемены погоды.

Осень умирает.

Чума опять сидел за столом, перекособочившись, глядя в окно, за которым наливался жиденький серый рассвет — как мучная болтушка в миску.

— Не спится, — в его голосе не прозвучал вопрос. — Зря переживаешь. Лайго справится, получше чем ты.

Они должно быть уже выехали.

Вышли.

На самом деле в крепости было немного лошадей — тяжело прокормить, мало зерна. Набеги на деревни не слишком выручали. Так что бывших кавеновых скакунов, которые пережили зиму, можно было пересчитать по пальцам. Если заодно снять сапоги.

— Слышь, Чума, — спросил Кай без обиняков, садясь и подбирая ноги. Опять он заснул на полу, на волчьей шкуре. — Насколько все плохо?

Чума глянул на парня блеклыми глазами, без всякого выражения. Пальцы с короткими желтоватыми ногтями пробарабанили по столу.

— А ты сам как думаешь? Изложи варианты. С доказательствами.

Кай сдвинул брови, потом нехотя поднялся, подошел к столу.

Так толком и не выспался, только в голове шумело.

— В лучшем случае… — начал он.

— В лучшем! — хмыкнул Чума. — Про лучший я и сам знаю.

— А про худшие я говорить не желаю. В самом худшем нас разорвут лошадьми в Катандеране, что тут доказывать, — Кай зевнул, потом заглянул Чуме через плечо. — Предварительно выпотрошив.

На пергаменте красовалось родовое древо Арвелей, с подробными пометками — владения, замки, бракосочетания. Где-то там отмечен он сам — не цветной сын не цветной матери. От имени лорда Арвеля проходит прямая стрелка, подписано: "Мэлвир Соледаго, бастард. Дареная кровь проявлена".

Тот самый парень, который движется сюда столь поспешно.

Чума славился дотошностью.

А что бы стал делать я, подумал Кай. Что стал бы я делать, если бы меня схватили по ложному обвинению, полгода продержали в темнице, время от времени подвешивая на дыбе. Что стал бы делать я, если бы меня судили и подвергли публичному наказанию, лишили руки, изгнали из города под конец осени.

Если бы я спал под мостом, отморозил себе легкие, застудил суставы.

Хватило бы меня на то чтобы думать о мести?

Интересно, глядя на меня — видит ли он черты ненавистного рода? Что он вообще видит, ослепленный неодолимым продвижением к цели.

Чума внимательно посмотрел на него, покачал головой.

— Ты все-таки еще очень молод, Кай, — сказал он неожиданно мягко. — Тебе представляется, что месть должна приносить удовлетворение.

Кай смутился.

— Ты убил лорда Кавена своими руками, — старик осторожно взял гусиное перо, поставил еще одну отметку на попятнаном рыжим пергаменте. — Свершилась ли месть? Когда я увидел тебя зимой, ты не знал, что делать с разоренной крепостью и толпой головорезов.

Кай вспомнил хрип и страшно выкатившиеся глаза Кавена, мгновенно отступившее опьянение битвы.

Шиммель, Шиммель! — кричали его люди, занявшие крепость.

Человеческая кровь на снегу ничем не отличается от крови важенки или кабана, она так же парит, так же сворачивается темной пленкой, тело так же коченеет, брошенное на застывшую землю.

— Молчишь, — отметил Чума. Перо противно скрипнуло. — Месть нужна для того, чтобы восстановить справедливость. Когда я затевал заговор против лорда Тесоры, Бельо Арвель мог бы играть со мной честно — но он предпочел обвинить меня в том, чего я не делал. Кроме того, выставил меня идиотом. Тыкать мечом в его племянника, да еще по смехотворному поводу, может только идиот.

Чума аккуратно обмакнул перо в чернильницу и добавил еще пару штрихов к своему древу мести и справедливости.

Одинокий старик в маленькой крепости, которая будет осаждена со дня на день.

— Обвинение не должно бросать впустую. Я выпущу их золотую кровь. Пролью ее всю, до последней капли. Во имя справедливости.

Посыпал пергамент песком.

— Дар святой Невены прожжет их жилы и впитается в землю.

Кай молча смотрел в желтые глаза безумца, не зная, что сказать.

Чума тонко хихикнул. Звук казался странным для такого огромного, скрученного немощью тела. В смешке звучали злые, кощунственные нотки.

— Вера, — медленно проговорил он, — творит чудеса. Кому, как не тебе, знать это.

Кай вздрогнул, отвернулся.

Кому как не мне знать, что ты прибил бы меня к древку знамени, если бы это имело смысл. Ты, одержимый старик.

Ему было страшно.

Он давно успел понять, что Чума начинает речи о мести и справедливости, когда ему делается хуже. Старик боится умереть, не отомстив, и подстегивает измученное тело этими разговорами, как кнутом подстегивают загнанную лошадь.

Только не помирай, Чума, только не помирай, твердил Кай про себя, стараясь справиться с волной страха, захлестывающей помимо воли.