Чувство вины
Шрифт:
Он взял бутылку сока и допил до дна.
А потом вернулся к картине и написал поверх мешка другое лицо. И автомат смыл. И бинты на руках закрасил. Остались только она и он. Блондинка и Курица. И живот.
Блондинка и Курица долго шли. Сначала вдоль домов, потом вдоль океана. Потом стояли у океана – им хотелось, чтобы океан лизал им ноги. Когда-нибудь они станут густой травой, хвоей и мягким мхом, миром, где нет предательства и любви. Станут океанскими волнами и будут лизать ноги кому-то другому.
Океан дул со всей мочи, так дул, будто они были свечами на праздничном торте, испеченном специально для него.
Моя борьба
Выхожу из ресторана и слышу: «Твоя кровь нужна детям!»
Какое этому латиносу дело до моей крови?
– Каждый донор получает билет в кино! – пацан с желтым лицом и тонкими усишками погонщика мулов, подражающего Кларку Гейблу, улыбался, протягивая рекламные пригласительные.
Я взял один.
«Миллионы ребятишек по всему миру нуждаются в переливании крови! Ты можешь помочь прямо сейчас!»
Снизу вверх мне в глаза смотрел большеголовый африканский мальчик-вампир, жаждущий крови. Или девочка. Не разберешь. Но пронимает. Так фотографируют котиков для душещипательных календарей. Взгляд бездонный. Мольба. Странно, что календари только с котиками выпускают, календари с черными малышами разлетались бы не хуже котят. Домохозяйки расхватывали бы для кухонных стен.
Ливень осадил жару, попугаи кричали в деревьях, а в уголках под бордюрами еще сверкала влага, как в глазах девчонки после любви.
Девчонки, кстати, были повсюду, надели свои платьица и шортики и выскочили из домов, кто с великом, кто со скейтом, а кто с одной сумочкой. Девчонки заполнили улицы, повсюду развевались их волосы, поблескивали плечи, подрагивали груди. Девчонки были особенно свежи, ливень смыл с них усталость, сон и пляжный песок.
Подходящий денек для необременительного доброго дельца. Не собирался я в кино, фильмов интересных на афишах нет, да и не хотелось сидеть в темном зале в такую пору. Но вот помочь большеголовому, кем бы он ни был, мальчиком или девочкой, я не прочь. Передвижной донорский пункт прямо за углом, на Колинз. Открыл дверцу, поднялся.
Внутри никаким дождем и не пахло, ароматы цветов и местных красавиц сюда не проникали, а если и проникали, то хирели, столкнувшись с дезинфекцией и упорядоченностью. В кресле полулежал толстяк. К скважине в локтевой вене присосался гибкий трубопровод, гонящий кровь в стерильный резервуар. Жирными пальцами свободной руки толстяк ласкал тачскрин. Второе кресло пустовало.
– Хочу отдать кровь детям, – вальяжно и даже игриво поприветствовал я медсестру.
Интересно, она голая под халатом?
Медсестра выдала анкету, указала маленький столик, а сама скрылась в кабинке в корме автобуса. Улыбнувшись мужчине в кресле – мол, мы с тобой, мужик, братаны, – я принялся заполнять анкету.
– Имя?
Вывел имя.
– Возраст?
– Сколько тебе годиков?
Вопрос из детства.
– Тридцать пять.
– Занятие?
– Простите?
Руководитель.
– Проституцию практиковал?
– Чего?
– Проституцию практиковал?! – повторила анкета. – Ханьки-паньки за бабки? Подставлялся за лавэ?!
Я сделал вид, что не заметил странный вопрос, и перевел взгляд дальше. Но анкета не собиралась сбавлять напор.
– Сексуальными услугами за деньги пользовался?
– Секс с мужчиной, пускай даже один-единственный раз, был?
Я отер капли, ни с того ни с сего выступившие над верхней губой. Искоса глянул на лежащего в кресле. Не лыбится ли подленько? Нет, уставился в свой гаджет. Усилием воли я вернул глаза к анкете. Не я читал вопросы, а вопросы гаркали на меня. Держали за подбородок, заставляли не отворачиваться, прямо в глаза смотреть и даже будто лампу в лицо направили.
– Болеешь чем-нибудь, что может стать угрозой для других? В террористических организациях состоишь? По уголовке привлекался?
– Вы меня не за того приняли! Не состою я нигде. Не болею, не умею, не был…
– Наркота, шлюхи, стволы, экстремистская литература?
– Нет!
– Отмывание денег? Незаконная трансплантация органов?
– Нет!
– В пытках участвовал, мирных жителей расстреливал? Геноцид, военные преступления?
– Да нет же!
– Жалкий ты человек.
Анкета закончила экзекуцию, вдруг потеряла ко мне интерес, отвернула лампу.
– Почему я жалкий?
Анкета молчала.
– Почему?! Отвечай, а то изорву в клочки!
Я крутанул обратно на себя воображаемую лампу и даже умудрился обжечься о воображаемый плафон.
– Изорвешь? В клочки? – передразнила анкета. – Какие мы вдруг стали гордые. Ну, изорви, тебе меня новую дадут. Да что там новую, я теперь навсегда в твоем сердце. Ведь, правда?
В сердце она навсегда. Мразь.
– Ты что надулся?! К мамочке захотел? Ладно, ладно, не кипятись. Ранимый какой… Ты живешь, как гусеница в коконе. Спишь, а не живешь. Конформист, ничтожество. Дожил до тридцати пяти и ни разу не кидал камнями в полицейских, не забрасывал правительственные учреждения бутылками с зажигательной смесью, не состоял в повстанческих отрядах, не фотографировался с калашом наперевес на фоне зарослей, незаконным оборотом не занимался, не участвовал в массовых казнях женщин и стариков – перечисляла анкета мои грехи. Даже ни одной донорской почки не толкнул на черном рынке! Кто ты после этого, а? Я таких хаваю на завтрак! Думал, добренькое дельце по-быстрому обтяпать? Да ты всего себя обкорнал! Все свои мечты съел в детстве вместе с соплями! А ну прекрати ногти кусать!