Чтение онлайн

Но здесь, в глубине дикого леса, куда редко забредают даже местные жители, и лишь первомайская толпа городских туристов проносится шумно и мимолетно раз в году, — Юшут так же дик, свободен, горд, словно далекая таежная река. Он может быть таким же упрямым и суровым, когда его весенние воды рушат древние ели и березы, преграждая путь; в его чайно-оранжевой глубине прячутся острые коряжины, которые безжалостно рвут байдарки и резиновые лодки, и над глубокими черными омутами бурлят коварные буруны… Каждый поворот удивляет чем-то неведомым и новым. То почти отвесной стеной встает высокий глиняный откос, густо поросший мхом, на вершине которого стоят огромные сосны и постепенно, обреченно, год за годом, смываемые свирепой водой, падают поперек реки, и долго еще живут, тянут вверх живые пушистые ветви. То за новым поворотом открываются вдруг отмели с ярко-желтым, мелким, мягким песком. То врывается Юшут в сырые темные заросли ивняка, где никогда не пересыхает влага, и даже в самый жаркий и солнечный день сумрачно и холодно. Стаи уток и чирков с шумом взлетают с отмелей, в изумрудном сумраке пихт и елей токует ошалевший от любви глухарь. Клекот хищной птицы доносится откуда-то издалека, а над сухими вершинами старых елей слышатся вечные и звонкие голоса иссиня-черных воронов. Уже порхают над быстрой водой лимонницы, ящерицы шуршат в сухой прогретой траве… Отяжелевшие, умирающие глыбы снега еще прячутся в темных оврагах, но дни их уже сочтены. Весна — щедрая, жадная, слепая, сладострастная, охватывает лес и с каждым часом, с каждым лучом солнца, с каждой призрачно-звездной ночью порабощает и обращает в свою веру все новых и новых подданных — насекомых, червей, грибы, почки, корни, личинки, птиц, мышей, столетние ели и сосны, сломанную недавней грозой березу, траву, мхи, стаи мелких рыбешек, лисиц, волков, лосей, людей…

Ева вошла в этот лес, и он сомкнул за ней свои жадные, ласковые, мохнатые лапы. И с каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем она врастала в него всем своим существом. Радость и восторг теснились в ее сердце. Жадно, расширенными ноздрями, большим мокрым черным носом вдыхала она его пленительный запах, ее прозрачные глаза сияли, как два янтаря, ее пушистая густая шерсть светилась спелым золотом, из крепкой ее груди вырывалось наружу сильное горячее дыхание, ярко-розовый язык трепетал между рядами белых великолепных зубов и вся она уже — от усов и до кончика своего тяжелого хвоста безраздельно принадлежала этому властелину-лесу. И только ее сердце, мучимое любовью к Эле, держало ее подле людей, подле их костра, заставляло ее бежать неслышным легким бегом вдоль берега за стремительной байдаркой и неуклюжим катамараном. Иногда она ощущала мимолетное и незримое присутствие в лесу ее братьев-волков. И сердце ее начинало биться еще сильнее и звонче, она напрягалась, шерсть поднималась у нее на загривке…

Так прошло несколько счастливых, хмельных дней.

Однажды Еву увидел молодой волк-одиночка. Он караулил в засаде семейку бобров, когда увидел плывущих по реке людей. Он не боялся людей. Их очень много проплывало в эти дни по реке. Но с этими людьми была волчица. Она бежала вслед за ними!

Волк уже долго бродил по тайге в поисках подруги. С тех пор, как он покинул стаю, где вожаком был его отец. Но и в марийской тайге с каждым годом волков становилось все меньше и меньше, и потому найти себе подругу было очень трудно. Волк измучился от одиночества. Ему нужна была его собственная семья, его стая!

И он тронулся вслед за волчицей. Они останавливались на отдых, останавливался и волк. Когда они уплывали и скрывались за поворотом реки, волк осторожно подходил к месту стоянки и тщательно обнюхивал все следы, все бревна и ветки, к которым прикасались люди. Он многое узнал о незнакомой молодой волчице. И он не хотел оставлять ее. А она, странная, не боялась людей, ласкалась к ним, и совершенно не замечала, что вот уже несколько дней он неотступно следует за ней.

Когда впереди показался мост, сердце остановилось у меня в груди. Этот мост был концом нашего маршрута. Там проходило шоссе, ведущее к станции. Нам оставалось только тщательно запаковаться, пообедать остатками провизии и ждать попутки, которая и подбросит нас до станции. Мне так не хотелось расставаться с Юшутом! Но самым тяжелым было расставание с Евой.

То, что она уже сделала свой выбор, было ясно не только мне, но всем.

— Не волнуйся, Элька, не пропадет твоя Ева! — говорил Серега, — Нам даже не придется ее как-то обманывать, или сбегать от нее, вот увидишь. Она сама не пойдет за нами.

— Да, она выбрала свободу, — улыбалась его милая жена Светка.

В последние дни я и сама ощущала, как Ева словно бы ускользает от меня. Глаза ее были подернуты хмельной, нездешней дымкой. Она была еще с нами, но уже и без нас. Все чаще и чаще она куда-то исчезала.

Эти последние часы напоминали мне какой-то сон. Быстро, стремительно приближалось время разлуки, и я никак и ничем не могла его остановить, замедлить. Ощущала ли я какую-нибудь вину перед Евой? Не знаю. Не было ни вины, ни страха за ее жизнь. Ни боли, ни раскаяния. Было только одно всепоглощающее чувство неизбежности происходящего.

Ребята понимали меня, и никто не тормошил меня со сборами. Я сидела далеко в стороне от всех. И рядом со мной сидела моя Ева. Я обнимала ее за шею, чесала у нее за ушами, гладила ее твердый и широкий лоб и старалась запомнить всю ее целиком. Если бы я могла заложить этот облик к себе в голову как в память компьютера! Никогда еще не была так красива, так великолепна в блеске силы и торжества жизни моя волчица! Эти несколько дней в марийских лесах изменили ее неузнаваемо.

Я чувствовала, что Ева тоже прощается со мной. Она положила ко мне на руки тяжелую голову и устремила на меня свой сумрачно-мягкий взгляд. Что она говорила мне в эти минуты? Быть может, просила прощения за то, что выбрала лес, а не меня? Быть может, говорила, что никогда не забудет меня? Быть может, вспоминала наше далекое счастливое время?

— Прощай, моя Ева, — прошептала я, — Пусть долгой и счастливой будет твоя лесная жизнь… Здесь ты никогда не будешь чужой, моя волчица… — слезы текли у меня из глаз. Я не вытирала их. Это было странное, горько-сладкое чувство светлой печали и светлой радости. Я вспомнила маленький серый комочек, что умещался у меня на ладони и тыкался в нее маленькой слепой теплой мордочкой. Несколько дней назад, двадцать седьмого апреля, Еве исполнилось два года. Как это было давно и как совсем недавно!

Ева долго облизывала мои соленые щеки. Она показалась мне тихой, спокойной и мужественной.

Ребята медленно вытаскивали на дорогу рюкзаки и мешки с катамараном и байдаркой.

Вечерело. Тихое розовое солнце клонилось к верхушкам деревьев. Откуда-то появился комар и заныл тоненьким голоском. Первый комар в этом году. Вдалеке возник словно бы из неоткуда и стал нарастать шум приближавшегося грузовика. Вот он появился вдали, за мостом в клубах пыли.

Скрытый густыми зарослями молодого ельника, внимательно и пристально смотрел на странную волчицу и ее людей одинокий волк. Услышав далекий шум грузовика, волк еще сильнее вжался в землю.

— Ребята, машина! Ловим! — скомандовал Коля.

Я крепко прижала к себе голову Евы. Она замерла в моих объятиях, и я вдруг поняла, что она готова была смириться и с тем, что сейчас я зацеплю ее на поводок. Как и всегда, она верила мне безоглядно. Помедлив, я сняла с нее ее тяжелый ошейник из плотной кожи. Я решила, что без ошейника будет, наверное, лучше. И я поцеловала ее прямо в немигающие глаза, в большой мокрый нос.

Грузовик остановился на дороге и в кузов начали закидывать наше снаряжение. Ева насторожила уши. Я встала и сделала шаг к машине. Ева ждала.

Но я ничего больше не сказала ей. Слезы душили меня. Ева сделала маленький, еле заметный шаг назад, к лесу. Тихо, неуверенно вильнула хвостом. Не оглядываясь, я опрометью бросилась к машине, и, поддерживаемая сильными руками Сереги, забралась в кабину. Я боялась смотреть назад…

Мотор заурчал, хлопнула старая железная дверца, я уткнулась головой в свои колени и закрыла глаза. Машина тронулась. Рядом со мной, крепко обняв меня рукой, сидела Света.

— Ну…что она там…Светк?! — рыдая, со страхом спросила я.