Чужеземец
Шрифт:
— Что стряслось-то? — проткнул этот пузырь Алан. — Что с тобой творится?
— Да ничего не творится, — скучно ответил Гармай. — Можно я пойду? У меня в кухне горшки не чищены.
— Подождут горшки. Я ведь не слепой, вижу, что ты ходишь, будто репейника наглотался. Снова какая-то беда случилась?
Гармай, отвернувшись, глядел на дверную циновку. Лопатки на спине чуть шевелились. И в такт им колыхались на загорелой коже белесые следы от давних рубцов. Так и остались шрамы, хоть и свиным салом мазали, и травница в Хагорбайе накладывала компресс из растолчённого корня позовихи, смешанного с конской мочой. Крепко лупил староста, на всю жизнь оставил по себе память.
— Господин, — приняв какое-то решение, Гармай резко развернулся к нему, — почему ты решил избавиться от меня?
Хорошо, что Алан ещё не приступил к каше. А то бы непременно поперхнулся.
— Ты сдурел? Солнцем мозги напекло?
— Не дурнее иных буду… Говорила со мной тётушка… О разном… И сказала она, будто ты предложил оставить меня. Ей, в смысле. Тётушке Саумари. Дескать, будет она меня вкусностями кормить, работой непосильной не нагружать, а как помрёт — волю даст и серебро… и дом вот этот…
Ага! Теперь понятно… Старуха, значит, не шутила… Провела, значит, разъяснительную работу с населением…
— Гармай, перестань нести чушь. Или ты тётушку не так понял, или она слова какие-то не те понесла… Всё на самом деле не так было.
— Значит, было? — вскинулся Гармай. — Было, да?
— Было, да не так. Ты не топорщи колючки, а выслушай. Обсуждали мы утром с тётушкой… планы на ближайшее будущее. Я-то всё порывался в путь-дорогу, а она мне объяснила, почему сейчас не следует… Ну и вот… Сказала она мне — всё равно, мол, погибнешь, выловят тебя и казнят за проповедь Истинного Бога.
Кстати, весьма вероятно… Так вот, говорит, мальчика-то вместе с тобой заметут… оставь его мне, тут ему безопаснее будет.
— И что ты ответил, господин? — требовательно спросил Гармай. Глаза его — чёрные, с едва ощутимой раскосинкой, повлажнели, и отразился в них рыжий огонь факела.
— Я сказал, что ты — свободный человек, а не вещь. И что не могу принимать за тебя решение. Тут уж не моя и не её, а твоя воля. Как захочешь, так и будет…
Гармай резко дёрнулся, миг — и вот он уже стоит у занавеси. Точно скрученная туго пружина распрямилась.
— Значит, — голос его стал громче, но и выше, — ты подумал, что я могу тебя оставить? Значит, ты сомневался во мне, господин? Я восемь лун с тобой, ты меня от лютой муки спас, мы с тобой из Хагорбайи бежали, я тебя после камней волок — а ты решил про меня, будто не нужен ты мне? Решил, что я тебя на тётушкино серебро обменяю? Вот, значит, как ты про меня думал?
В горле у него булькнуло, он отодвинул было циновку, намереваясь выйти — но тут же отскочил обратно, сел, спрятав голову между коленей, и закаменел.
Это была уже вторая истерика. Первая случилась полгода назад, вскоре после крещения, когда Алан объяснил мальчишке очевидное: взять его туда, в далёкую заморскую Терру абсолютно невозможно. В загадочную Терру, где повозки не только ездят без лошадей и волов, но и сами летают по воздуху, где из особых шкатулок звучит чудесная музыка, а все кругом свободные и сытые… «Да пойми же, наконец — я и сам туда не вернусь, не на чем мне возвращаться, улетела моя лодка». Не верил ему Гармай, видимо, чувствовал в голосе фальшь. И был недалёк от истины — всё-таки в горном тайнике хранилась универсальная радиостанция «Эриксон-С360» с вынутыми и завёрнутыми в пластик батареями. Не то чтобы и впрямь собирался воспользоваться, понимал ведь, что обратного билета не будет. Но как-то всё-таки… Не поднялась рука выбрасывать.
— Так, понятно… — Алану иногда удавалось говорить жёстко, с командирскими интонациями. — Подойди сюда и сядь. Вот так, рядом. За руку меня возьми. И попробуй слушать не слезами, а ушами. Я прекрасно понимаю и всегда понимал, что никогда ты меня не бросишь, что я для тебя… в общем, много значу. И уж поверь, ты для меня тоже. Я рассказывал тебе… было у меня двое детей, близнецы…
Погибли они, когда и четырёх им не исполнилось. И случилось это десять лет назад. Сейчас бы они ровесниками тебе были. И то, как свёл нас Господь… не случайно это. Я в тебе… ну, как бы их увидел. И не брошу тебя никогда. Никаким тётушкам не сплавлю. Но пойми и другое: есть такая штука, свободой называется. И нельзя её у человека отнимать. А уж тем более у самых близких. Всегда должно быть право выбора. Гармай, родной мой, я не сомневался в твоём решении. Но ты сам должен был решить, понимаешь, сам. Не могу я вот так без тебя взять и сказать, чего ты хочешь.
Гармай молчал, не выпуская запястье Алана и всё сильнее сжимал пальцы. Как бы не раздавил, шевельнулась неуместная сейчас мысль. Года через два он вообще сравняется ростом, а силой явно превзойдёт. Богатырь, однако… Если, конечно, пройдут эти два года, если не сбудется старухино пророчество о кольях и колёсах.
Но что делать? Нет ничего глупее, чем пугать сейчас мальчишку будущими напастями. Эффект получится обратный. А может, и обойдётся всё-таки, не допустит Господь… из апостолов один-то уж точно своей смертью умер, Иоанн Богослов.
Значит, какая-то вероятность всё же есть.
— Знаешь чего, господин? — Гармай наконец ослабил хватку. — Неправильно ты сказал. Когда любишь, то и решать можешь. Потому что ни капельки не сомневаешься. А ежели сомнения есть, значит, и любовь малость того… с червоточинкой.
— Ладно, проехали, — вздохнул Алан. — Успокойся, вот он я тут, и никуда от тебя не денусь, глупостями голову не забивай. И вообще, чего вцепился, поесть не даёшь!
И правда, каша успела остыть.
12
Не спалось. Никакой тебе ночной прохлады — жара, та же самая, что и днём.
Разница, во всяком случае, неощутима. Вроде и комната уже не в дебрях дома, без факела, который, между прочим, не только светит, но и греет — а всё равно покрываешься липким потом. Из настежь раскрытого окна горницы не льётся никакой живительной прохлады — лишь бледноватый лунный свет. Серп зреет, скоро уже до половины толщины доберётся. А когда тётушка уехала — был тонюсенький ломтик, словно мармеладная лимонная долька — не сама зеленовато-жёлтая лимонность, а её оранжевый ободок.