Чтение онлайн

— Нет! Нет! Нет! — ее слова тонули в слезах. А в ушах раздавался колокольный набат: — А, сейчас! А, сейчас! А, сейчас!

Последний удар был настолько сильный, что Вера, не удержавшись на ногах, отлетела на несколько метров и рухнула возле обеденного стола. Из разбитых губ и носа текла кровь.

Маленькая Клава от увиденного избиения старшей сестры испугалась и сильно заплакала. Затем закрыв ручками лицо, вздрагивая, уткнулась в угол лежанки. Катя и Шура, не понимая, что происходит, за что их старший, любимый и единственный брат бьет их сестру, вначале онемели от испуга, затем стали кричать:- Братик не бей, Веру! Ей больно.

Акулина вначале не вмешивалась в потасовку детей, и сидела, склонив голову на скамейке с выражением глубокого сожаления происходящим, но когда удары пошли один за другим, материнское сердце не выдержало разыгравшейся вакханалии в ее доме и, подскочив к сыну, схватила его за руку. Вера уже лежала на полу.

— Убей лучше меня, чем ее, если ты не можешь остановиться!

Миша дернулся и, вырвав руку, замахнулся на мать. В этот момент его рот был перекошен неистовой злобой, а затуманенный взор выражал крайнюю степень негодования.

— Ну, бей сынок! Бей! Если ты на это способен, — уже не крича, а с надрывным шепотом запекшими, обветренными губами, простонала мать, застыв перед Михаилом, безвольно опуская свои натруженные руки. По ее сухонькому, рано состарившемуся лицу текли слезы, оставляя на нем белесые соленые следы. Наполовину седые волосы, выбившись из гребешка, растрепались во все стороны и особенно подчеркивали ее душевные состояние. Сердце матери колотилось с перебоями и готово было выпрыгнуть из груди, чтобы навечно остановится и не чувствовать больше навалившегося на него горя. Еще доля секунды и тяжелая рука брата опустилась бы на голову Веры, завершая расправу.

Но вмешательство матери, ее потрясенный вид, говоривший о невероятных страданиях и, общий крик детей вдруг отрезвили Михаила. До него дошло, что он становится убийцей самых дорогих ему людей. Он медленно и тяжело сполз на пол и, закрыв лицо руками, впал в состояние душевной депрессии.

Когда Миша полностью пришел в себя, он осознал, что сидит на полу на кухне. Он осмотрелся, никого рядом не было. Было утро. Солнечные лучи назойливо лезли в окна и светили в глаза. В большой комнате слышался тихий разговор матери с кем — то, видимо Верой. Младших сестер в доме не было.

Миша вдруг вспомнил, что же произошло здесь недавно. Ему стало страшно стыдно за себя, за свои действия. Вместо того чтобы по душам поговорить с Верой он ее избил. Миша поднялся с пола, опершись о край обеденной скамейки и, подошел к маленькому зеркальцу, висевшему в углу. На него глянуло заросшее с недельной щетиной, худое, с большими впавшими глазами и заостренным с горбинкой носом, уставшее, раздраженное лицо.

— Ну и вид у тебя Михаил? Дошел до ручки. — Миша вдруг стал разговаривать со своим внутренним 'Я'. — Вместо того чтобы врага бить, ты решил счет открыть, начав с собственной родной сестры.

— А что надо было по головке погладить за это? Или может согласие дать на свадьбу? Нас же НКВД всех расстреляет за связь с немцами, а детей сошлют в Сибирь в детский дом.

— По головке, не по головке, но так жестоко бить зачем? Она же девушка, она же твоя сестра. У нее впервые вспыхнули настоящие чувства, первые чувства любви. А ты за это по лицу хлестать. Стыдно. Очень стыдно Михаил.

— Что делать тогда?

— Первое, попроси прощение у Веры. Ты очень обидел свою сестру. Второе, просто поговори с ней в хорошем тоне. Если самому тяжело, пусть мать поговорит. Раскройтесь по душам, глядишь, и придете к согласию.

И вдруг Мише в голову пришла новая мысль о том, что Веру надо спрятать и не показывать этому фрицу. Приедет, а ее нет. Может и мать с сестрами удастся на время вывести к родственникам.

Это новая идея моментально заполонила его сознание, и он повеселел. Он с Верой на эту тему говорить больше не будет, а вот мать должна узнать, когда приедет немец и накануне Веру нужно спрятать в лесу. Довольный своим решением он поправил на себе одежду и зашел в большую комнату…

Ближе к ночи Михаил вернулся в лагерь, где первое время он и его три товарищи прятались от нашествия немецких солдат. Вообще-то лагерем это место трудно было назвать, но хлопцы так решили. На самом деле это был их схрон от оккупантов, в глуби леса, защищавших их с двух сторон малопроходимым болотом и состоящий из землянки и навеса — кухни с очагом, выложенным из камней. Ребята еще не спали, а сидели на бревне и тихо разговаривая, пекли в углях бульбу. — А вот и Миша появился, не запылился, — приветливо отозвался на шорох Михаила Лявон, — поддев палкой подгоревший корнеплод. — Смотри чистенький, побритый и усы решил как у Чапая отращивать. Не партизан, а герой.

— Здорова, хлопцы, — поздоровался Михаил, крепко пожав Степану и Лявону руку, не обращая внимания на шутки Лявона. Вот продукты от мамы.

— За 'харчишки' спасибо, — оживился и Степан. — Что вкусненького принес Миша? Покажи.

— О-о-о, — заохал Михаил, — есть такое слово деликатес. Завтра попробуете, чем кормится Европа.

— А где раздобыл Михаил, расскажи? — проявил интерес Лявон. — Присаживайся, у нас и бульба уже испеклась.

— Потом хлопцы, потом, устал. А где Трофим?

— Атаман думу думает. Он в землянке.

— Ну, добра, я еще подойду к вам. Попьем чаю. Миша прошел немного вперед и, выставив перед собой жилистую, длинную руку, было довольно темно, спустился по ступенькам в землянку. Лампа здесь была потушена, берегли керосин.

— Осторожно Миша, темно, — подал голос с противоположной стороны Трофим.

— Не спишь? — Миша на ощупь нашел колоду, служившую стулом, и присел на нее.

— Не сплю, как слышишь. Ну как сходил Миша? Как там Вера?

— Много распространяться не буду. Нет желания, извини Трофим.

— Не хочешь, не говори. Завтра расскажешь.

— Не в этом дело. Хвастаться нечем. Вера все признала. Ты представляешь, — Миша нервно вскочил с колоды, возбудившись от воспоминаний, — она мне с вызовом так и ответила, мол, люблю немецкого офицера, он меня тоже любит, и мы скоро поженимся.

— Да ты что? — Трофим поднялся с лежанки и зажег лампу. Разгоравшийся фитиль, осветил вначале напряженную долговязую фигуру Михаила, а затем и выстраданное горем молодое худощавое, с пробившимися усиками лицо.