Чжуан-цзы
Шрифт:
Столь возвышен мудрец в делах, касающихся души человеческой. Вот почему я говорю: «Лучше попросить об аудиенции Гун Юэсюя».
Мудрый охватывает взором все тонкости мироздания, постигает до конца единство всех вещей и сам не знает, почему это так, ибо такова его природа. Он принимает все превратности судьбы и берет себе в учителя само Небо. Люди же повинуются ему и называют его мудрецом. Печально, что послушание их долго не живет и скоро приходит к концу. Почему так получается? Кто красив от природы — тому спешат поднести зеркало. Если бы ему не сказали, что он красив, он бы и не знал об этом. Узнал бы он или нет, услышал бы он или нет, только он все равно радовался бы жизни до конца своих дней. И люди тоже любовались бы им без пресыщения — такова их природа. Мудрый любит людей — и люди зовут его мудрецом. Если бы его так не называли, он бы и не узнал, что любит людей. Узнал бы он про это или нет, а только его любовь к людям все равно вовек не прервалась бы, и спокойствие людей при нем тоже не исчезло бы вовек, ведь такова человеческая природа.
Родное царство, родная столица: взглянешь на них издалека — и чувствуешь прилив радости! Пусть даже от них остались одни могильные курганы, поросшие лесом, все же девять из десяти возвратившихся в родные места будут счастливы, тем более если увидят уже когда-то виденное и услышат уже слышанное. Для него это как башня высотой в сотню саженей, которой любуется весь народ.
Царь Жаньсян обрел ту Ось мира, вокруг которой вращается все сущее.
Следуя круговороту вещей, он не ведал ни конца, ни начала, ни мгновений, ни часа. Превращаясь вместе с вещами, он один не менялся. Отчего же он не остановился на этом? Ведь тот, кто хочет сделать своим учителем Небо, не сможет учиться у Неба. Кто превращается с вещами, с вещами и погибает. Что же следует из этого? Мудрый не владеет ни небесным, ни человеческим. Он пребывает в начале, которое еще не началось и в котором еще нет вещей. Он движется вместе со временем и ничего не подменяет. В деяниях своих он безупречен и не знает поражений. Вот какова его целостность!
Тан вручил бразды правления начальнику дворцовой стражи Дэнхэну и сделал его своим наставником. Он следовал за учителем, но не утеснял себя из-за него, а потому обрел способность достигать завершенности вместе с вещами. Хотя учитель имел звание, оно было пустым добавлением к законам. Так проявились две стороны его правления. Конфуций же считал, что призвание наставника — развить до конца свои мысли. А царь Жунчэн сказал: «Без дня не будет и года; без внутреннего не будет и внешнего».
Вэйский царь Ин заключил клятвенный союз с царем Моу из Ци. Потом Моу нарушил договор, и Ин в гневе хотел послать человека убить его. Об этом узнал командующий войском Гунсунь Янь и стал его увещевать:
— Государь, вы владеете десятью тысячами колесниц, а хотите поручить месть какому-то простолюдину. Прошу вас, государь, дать мне двести тысяч воинов, и я нападу на его царство, заберу в полон его людей, угоню его буйволов и коней. Ему от меня так жарко станет, что спина сгорит! Я захвачу его царство, а когда он в страхе обратится в бегство, я настигну его и переломлю ему хребет.
Услышал эти слова Цзи-цзы и пристыдил воеводу:
— Строили высокую-высокую стену, а теперь, когда стена построена, решили ее ломать. Это чересчур хлопотно. У нас уже семь лет не было войны — вот в чем опора для царя. Янь сеет смуту, его нельзя слушать.
Услышал об этих словах Хуа-цзы и обругал обоих, сказав:
— Тот, кто предлагает напасть на Ци, — смутьян, и тот, кто предлагает не нападать, — тоже смутьян.
— Что же делать? — спросил царь.
— Вы, государь, должны искать свой Путь, только и всего.
Хуэй-цзы, услыхав об этом, представил царю Дай Цзиньжэня, который спросил:
— Знаете ли вы, государь, что такое улитка?
— Да, — ответил царь.
— На левом рожке улитки расположено царство Бодливых, на правом рожке улитки расположено царство Диких. Эти царства вечно воюют друг с другом. Тела убитых валяются десятками тысяч, разбитого врага преследуют десять и еще пять дней, а потом только возвращаются из похода.
— Что за чепуха! — воскликнул царь.
— Тогда позвольте вашему слуге рассказать нагляднее. Подумайте, государь, о пространстве во всех четырех сторонах света — есть ли ему предел?
— Нет предела.
— Познав, как можно странствовать духом в беспредельном, обратитесь теперь снова к известным царствам: они вроде бы существуют и вроде не существуют?
— Так, — ответил царь.
— Среди известных вам царств есть и Вэй, в Вэй находится столица Лян, а в стольном городе пребываете вы, государь. Чем отличаетесь вы от рода Диких?
— Выходит, ничем, — отвечал царь.
Гость вышел вон, а царь остался сидеть на троне в великом смятении. Когда же к нему подошел Хуэй-цзы, он сказал:
— Этот гость — великий человек. Ни один мудрец не сравнится с ним.
— Если подуть в отверстие флейты, слышится музыка, — сказал Хуэй-цзы. — Если подуть в отверстие ножен, послышится шипение. Люди восхваляют Яо и Шуня, а ведь Яо и Шунь перед Дай Цзиньжэнем — все равно что шипение перед музыкой.
Князь Чанъу сказал Цзы-Лао:
— Не должен ли государь в своих делах не быть подобным землепашцу, который не разрыхляет почву, а в управлении народом не быть подобным тому, кто без разбору вырывает ростки? Прежде, когда я обрабатывал свое поле, я оставлял почву невзрыхленной, и всходы были редки. Пропалывая посевы, я вырывал много хороших ростков, и урожай мой был скуден. Тогда я стал делать иначе: пахал глубоко, тщательно рыхлил землю, и зерно уродилось обильно. Мне с избытком хватило пищи на целый год.
Услыхал эти слова Чжуан-цзы и сказал:
— Нынче многие обращаются со своим телом и сердцем, как князь Чанъу обращался со своим полем: пренебрегают небесным в себе, отклоняются от своей природы, разрушают свои чувства, губят свой дух. У того, кто небрежно ухаживает за своей природой, в душе прорастают семена зла — похоть и ненависть. Эти пороки прорастают в нас, как сорняки заглушают посевы: поначалу они как будто и не искажают нашего облика, но потом прорываются наружу в самых разных видах, образуя нарывы и язвы, источая зловонный гной. Вот так становится явной внутренняя болезнь!
Бо Гу учился у Лао Даня, а потом попросил у него дозволения постранствовать по свету.
— Оставь эту затею, — сказал Лао Дань. — Поднебесная всюду одинакова.
Но Бо Гу снова попросил его о том же, и тогда Лао Дань спросил его:
— С каких же краев ты начнешь свои странствия?
— С царства Ци, — ответил Бо Гу. — Приду в Ци, увижу казненного, уложу его тело надлежащим образом, накрою его парадной одеждой и стану плакать над ним, взывая к Небу и говоря: «О, сын мой! Сын мой! Поднебесную постигло великое бедствие, и ты стал его первой жертвой. Говорят: «Не будь разбойником и убийцей». Но с того времени, как установили славу и позор, появились и пороки. С того времени, как появились товары и имущество, появились и тяжбы. Нынче же возвели в закон то, что порождает пороки, приманивают людей тем, что порождает тяжбы. Людей довели до крайности, не дают им ни часа отдыха. Разве можно сейчас отвратить это великое зло?»