Цинковые мальчики
Шрифт:
— Они вернулись из плена… — И матом.
— Ты чего?
— Да я бы их всех к стенке поставил… И сам лично расстрелял…
— Мало мы кровью умылись? Тебе не хватило?
— Предателей не жалко. Нам руки, ноги отрывало… А они Нью-Йорк разглядывали… Небоскрёбы…
А там он мне другом был… Раньше казалось, что нам разлучаться нельзя, я не смогу один. Сейчас хочу быть один… Моё спасение — одиночество. Мне нравится разговаривать с самим собой:
— Ненавижу этого человека. Ненавижу!
— Кого?
— Себя.
…Боюсь выйти на улицу из дому… Боюсь до женщины дотронуться… Пусть бы я лучше погиб… Повесили бы на моей школе мемориальную доску… Сделали бы из меня героя… Сколько у нас говорят о героях, о героизме, только о героизме. Все хотят быть героями. Я не хотел. Войска в Афганистан уже ввели, но я ещё ничего не знал. Мне было неинтересно. У меня была в это время первая любовь… А сейчас я боюсь до женщины дотронуться… Даже когда в переполненный троллейбус утром втискиваюсь… Никому не признавался… Но у меня ничего не получается с женщинами… От меня жена ушла… Это случилось… Так странно это произошло… Я сжёг чайник… Он горел, а я сидел и смотрел, как он чернел… Возвращается с работы жена:
— Что ты сжёг?
— Чайник.
— Это уже третий…
— Люблю запах огня.
Она закрыла дверь на ключ и ушла… Два года тому назад… И я стал бояться женщин… Им нельзя открыться… Им ничего не надо о себе рассказывать… Даже если они будут вас слушать, то потом все равно осудят…
— Какое утро! Ты опять кричал. Ты опять всю ночь кого-то убивал… — так говорила моя жена.
А я ещё ей не рассказал о восторге вертолётчиков, которые бомбят. О восторге людей возле смерти.
«Какое утро! Ты опять кричал…»
Она не знает, как погиб наш лейтенант. Увидели воду, остановили машины.
— Стой! Всем стоять! — крикнул лейтенант и показал на грязный свёрток, который лежал возле ручья. — Мина?!
Вперёд пошли сапёры: подняли «мину» — она захныкала. Это был ребёнок.
Что с ним делать? Оставить, взять с собой? Его никто не заставлял, лейтенант сам вызвался:
— Бросать нельзя! С голоду умрёт. Я отвезу его в кишлак. Рядом же.
Мы ждали их час, а езды туда и назад минут двадцать было.
Они лежали… Лейтенант и водитель… Посреди кишлака… На площади… Женщины убили их мотыгами…
«Какое утро! Ты опять кричал. Ты опять всю ночь кого-то убивал».
Иногда я не помню своей фамилии, адреса и всего, что делалось со мной. Приходишь в себя… И начинаешь как бы снова жить… Но неуверенно… Вышел из дома — и сразу мысль: закрыл дверь на ключ или не закрыл, выключил газ или не выключил. Ложусь спать, встаю: завёл на утро будильник или не завёл? Утром иду на работу, встречаю соседей: сказал я им «доброе утро» или не сказал?
Запад есть Запад, Восток есть Восток, и друг друга им не понять. Лишь у Престола Божьего они сойдутся опять. Но нет Востока и Запада нет, если двое сильных мужчин, Рождённых в разных концах Земли, сойдутся один на один!Когда она выходила за меня замуж, она говорила: «Ты вышел из ада… Из чистилища… Я тебя спасу…» А я вылез из помойной ямы… И я боюсь теперь до женщины дотронуться… Уезжал в Афганистан, они носили длинные платья, возвратился — в коротком все. Незнакомые мне. Просил её надеть длинное… Она смеялась, потом обижалась… Затем стала ненавидеть меня…
Но нет Востока и Запада нет, если двое сильных мужчин, Рождённых в разных концах Земли, сойдутся один на один!О чем я говорил? А? О длинных платьях моей жены… Они висят в шкафу, она их не забрала… А я ещё ей не рассказал…»
Сержант, разведчик
«Всю жизнь я был военный, иную жизнь знал лишь по рассказам. У настоящих военных другая психология: справедливая война или несправедливая — неважно. Куда нас послали — там справедливая, нужная. Когда посылали, и эта война была справедливая. Мы так считали, я сам стоял перед солдатами и говорил о защите южных рубежей, идейно подковывал. Два раза в неделю — политические занятия. Разве я мог сказать: „Я сомневаюсь“? Армия не терпит свободомыслия. Вас поставили в строй, и отныне вы действуете только по команде. С утра до вечера.
Команда:
— Встать! Подъем!
Встали.
Команда:
— На зарядку, стано-о-о-вись! Налево — бегом!
Сделали физзарядку.
Команда:
— Разойтись по лесу. Пять минут оправиться.
Разошлись.
Команда:
— Стано-о-овись!!!
Никогда не встречал, чтобы в казарме висел портрет… Ну, например, кого? Циолковского или Льва Толстого. Ни разу не видел. Висят портреты Николая Гастелло, Александра Матросова… Героев Великой Отечественной войны… Я однажды, ещё молоденьким лейтенантом был, повесил у себя в комнате портрет (из журнала какого-то вырезал) Ромена Роллана. Заходит командир части:
— Кто это?
— Ромен Роллан, французский писатель, товарищ полковник.
— Немедленно убрать этого француза! У нас своих, что ли, героев не хватает?
— Товарищ полковник…
— Кругом — марш на склад и вернуться с Карлом Марксом.
— Так он же немец.
— Молчать!. Двое суток ареста!
При чем тут Карл Маркс! Я сам стоял перед солдатами и говорил: куда, мол, годится этот станок? Он же заграничный. Куда годится эта машина с иностранной маркой? Она развалится на наших дорогах. Лучшее в мире — это все наше: наши станки, наши машины, наши люди. И только сейчас сам задумался: почему лучший станок не может быть в Японии, лучшие капроновые чулки — во Франции, а лучшие девушки — на Тайване. А мне пятьдесят лет…
…Вижу сон, что я убил человека. Он встал на колени… На четвереньки… Голову не поднимал… Лица не видно, у них у всех одно лицо (сколько я их видел во сне)… Я спокойно в него выстрелил… Спокойно увидел его кровь… Закричал я тогда, когда проснулся и вспомнил этот сон…
Здесь уже писали о политической ошибке, называли эту войну «брежневской авантюрой», «преступлением». А нам надо было воевать и умирать. И убивать. Здесь писали, а там гибли. Не судите, да не судимы будете! Что мы защищали? Революцию? Нет, я уже так не думал, я уже внутренне разрывался. Но убеждал себя, что мы защищаем наши военные городки, наших людей.