Цветы
Шрифт:
– Все, что меня пугает, я обязан осуществить. Не бойся сказки, бойся лжи.
Так я говорил себе и делал шаг вперед. Иногда мне казалось, что глаза мои закрыты и я иду в пустоту, не ведая, есть ли впереди обрыв. Я не знал, вернусь ли целым. И все же это того стоило. Единственное, что осталось и заставляло смотреть на себя с уважением и трепетом – это последствия. Любое действие имеет последствия, абсолютно любое.
В Луге сырой и теплый воздух. Она южнее Питера, и если проехать еще дальше, то доберешься до Нижнего Новгорода. Но в этот раз моя остановочка здесь.
На машине я не поехал намеренно, опасаясь пробок и аварийных ситуаций на дороге. К тому же, что скрывать, водитель из меня дрянной – я стопроцентный пассажир. Бывало такое, что я засматривался на дерущихся в центре бомжей и с открытым ртом въезжал в зад иномарки. Или как-то раз долго разглядывал, как мне показалось, самый уродский в Питере рекламный проспект. Полез за телефоном, чтобы сфотографировать и написать разгромную статью про некомпетентных сотруднико. И случайно нажал на газ. Очередной штраф, разборки, упущенное время и потерянное достоинство.
Дэпээсники меня знали и даже прозвище дали – «Горе-баранка». Иногда называли просто бараном. Поэтому мою машину водил Игнат, на нем никакое погоняло не висело. Он прекрасный водитель, шикарный любовник и отличный, преданный друг.
С этими мыслями я очнулся недалеко от вокзала, на большом открытом рынке, где каждый торговал, чем хотел. Кто закатками, кто ножами, кто свежей рыбой. Картошка, детские велосипеды, шмотки прошлого века, самовары – все можно было найти здесь за относительные копейки.
Рядом с рынком – проезжая часть, где приткнулись таксующие мужички, к ним я и пошел. Окинув всех взглядом, я остановился на пожилом мужчине с седыми волосами, сигаретой «Прима» и в кепарике, именно в таких головных уборах ходят в пригородах. Одет просто: брюки, видавшие виды, свитер мохнатых годов и сверху кожанка. Он улыбался и что-то рассказывал соседу, щелкающему семечки. Тот его внимательно слушал.
Как только я подошел, мужчина переключил внимание на городского мудачка и возможность заработать.
– Здравствуйте, уважаемый! Куда вас подбросить? Все дороги знаю, куда скажете, отвезу. Я Петрович, сам местный, и все мои предки отсюда. Так что не стесняйся, говори куда нужно, – он улыбался, смотрел на меня ясным взглядом, голубые глаза еще не растеряли былую внимательность.
– Мне нужно в местную деревню, Заклинье называется. Она в трех килом…
– Знаю я, сколько километров, – мужичок прервал меня, махнув рукой, словно отгонял жирную муху. – Не учи ученого, садись давай. Пятьсот рублей, – он немного поменял тон, будто расстроился или напрягся.
Конечно же, цену он загнул, по-хорошему тут двести, и то с натяжкой. Но мне захотелось поехать с ним, деньги стали неважны. Я как будто попал в другой мир, в котором пока ничего не понимаю, а местные смотрят на меня и посмеиваются из-за моего любопытства и глупости. Думаю, они сразу повесили на меня ярлык «городской», а значит, я неженка и у меня есть деньги. Они правы, и я согласен сыграть в эту игру.
Петрович сел за любимую, потертую годами баранку. В машине мурлыкало радио «Ваня». На сиденьях лежали массажные накидки. Они состояли из круглых деревянных шариков, собранных в одно полотно, и помогали людям, которые много сидят и мало двигаются. Благодаря такой нехитрой конструкции кровь не застаивается. Старый, но рабочий метод.
Несколько маленьких православных икон, бумажки, папиросы, кроссворд из того самого киоска, кусок пирога, завернутый в салфетку, – в этом доме на колесах было все, что нужно в дороге и дорого сердцу хозяина.
Я хотел сесть на заднее сиденье, как делаю всегда в такси. На переднем я езжу только с Игнатом, и только потому, что могу прикасаться к его руке или приставать к нему, пока горит красный свет.
– Что ты как баба, ей-богу? Садись вперед, – водила стал убирать объедки и журналы с соседнего кресла. Огрызок яблока он попросту выкинул в окно.
– Да ладно, Петрович, мне тут удобнее, места больше, – как можно дружелюбнее ответил я. К моему большому облегчению и даже удивлению мужичок тут же отступил, не продолжая дискуссию на эту тему. Только развел руками и скривил лицо, мол, дело ваше.
– Как хотишь, малой, как хотишь, – он произносил слова с присвистом, звучало забавно. – Садись куда хошь, мне разницы нет, – он подождал, пока я закину рюкзак и устроюсь. Как только я закрыл дверь, он нажал на газ, и мы отправились в сторону Заклинья.
Ехали мы не спеша. За окном мелькали серые и белые пятиэтажки, аптеки, торговцы на каждом углу. Собирался дождь.
Конец августа в этом году выдался более холодным, чем обычно. Меня пробирала дрожь, я зябко укутывался поглубже в свитер, прятал руки в нежную, теплую ткань. Мне захотелось чаю с абрикосовым печеньем. На миг я забыл о своей миссии, заскучал по дому, а еще больше по Игнату. Он заваривал потрясающий чай на травах и фруктах.
– Так зачем пожаловал, милок? – Петрович сверлил меня глазами через зеркало заднего вида, его острый взгляд был направлен прямо на меня. Мне кажется, врать таким людям бесполезно. Может быть, они не подадут виду, но сразу учуют ложь. Эту особенность я замечал у деревенских жителей.
– Да так, я журналист из Питера. Слышал, что в деревне ходят необычные слухи о парне из местного бара. Захотел узнать об этом побольше. И…
– Вот оно что, – Петрович снова перебил меня. – Знаю я эту историю. Странная ситуевина. Не верится, конечно, но много фактов. Хоть в ментовке ничего не сказали толком, но в народе разное говорят. И само Заклинье многие стороной обходят.
Мужичок расслабился, видимо, понял, что я врать не собираюсь. Он не скрывал радостную улыбку. Конечно, он знал здесь все, а я глупый городской паренек вступил на его родные земли. Это тешило самолюбие.