Цвингер
Шрифт:
Он и приложил. Увы, сил его мало на что хватило. Отчасти из-за своей благородной позиции, отчасти из-за неуместной честности, отчасти из-за дружеской (или?..) связи с той же Георгой сам лейтенант Жалусский был, как она свидетельствует, отстранен.
— Ну, вот вам, Виктор, и объяснение, почему Жалусский был отстранен от работы. Даже не столь важно, что еврей. Важно — свидетельствуют немцы, но не гэдээровцы верноподданные, а такие, как Георга, нейтральные и впоследствии выжатые с этой работы и из этой страны, — он был против запихивания предметов искусства в чемоданы и баулы, против, короче, разбазаривания.
— Да. Кстати, и на одной из страниц, переданных мне вчера в виде копии, дед возмущается: «М. Ф. Володин, член бригады реставраторов, показал мне удостоверение, выданное ему штабом Первого Украинского фронта 10 июня 1945, по которому он имеет право изымать коллекции и одиночные художественные произведения с целью передачи их в государственный фонд. Такие удостоверения есть и у остальных членов бригады. Силы небесные, защитите искусство Дрездена!» Вот как он был возмущен. И тем не менее позднее, когда писал свою книгу, он в нее допустил некоторую неправду. Вернее, полуправду. Оставил одно геройство, с человечной интонацией, иногда с юмором. Сходным образом устроен и плетнёвский «самый правдивый и честный» сталинградский роман.
— Честный значило в те времена — без прямого вранья. Пусть с миллионом недоговорок. По тогдашним меркам это уже было верхом честности.
— Да. А наша честность, моя честность, Бэр, на новом витке истории как раз в том, чтобы тонкости пронюансировать. Раскрыть недоговорки. Не клеймить черное и не возвеличивать белое, а оттенки переходящих тонов выявлять.
Лейтенант, художник, был все так же вежлив, и за его молчаливой, как бы окутанной глубокой меланхолией манерой ученые угадывали сочувственное понимание их тревог о музее… После того ущерба, который, как они убедились, причинили солдаты, беженцы и местные власти не взятым под контроль трофейной команды хранилищам (в основном собраниям научных экспонатов и фарфора), оставалось только приветствовать оперативность русской группы спасателей.
О себе лейтенант заговорил лишь однажды. Прислонился к стене дома рядом с Георгой, смотрел куда-то в сумеречную даль. Его родителей в Киеве убили немцы, квартира разграблена. Едва слышное «К чему это все?», молчаливый поклон, и он сел в автомобиль. […]
Появились другие и стали таскать книги, скульптурки, мелкую пластику. У самой Георги испортились отношения и с советскими, и с новыми германскими властями. Она отказалась поставить в экспозицию пропагандистские в советском стиле скульптуры и картины типа «Рабочего и колхозницы».
— А мы считаем, что социалистическое искусство отлично будет смотреться рядом с вашими статуями, — провозгласил кто-то из гостей и с явной иронией поднял бокал «за здоровье аполитичной женщины».
— Бэр! Я его просто вижу, во всех подробностях, этот сборный том из болгарских тетрадей, повестей деда и повести Георги.
— Копирайт на Георгу?
— Ребека. Именно Ребека нашла и предоставила нам этот документ.
— Боюсь, как бы из вас и Георгу не захотели вытрясти. У нее географические названия, детальные сведения, на чей-то нехороший аппетит. Удачно еще, что текст Георги угодил в руки к нам, а не к преследователям. Где они, кстати? Мы сидим, а болгар-то нет и нет. Как кретины сидим. Не болгары, видимо, преследуют-то нас. А другие. Кто же эти другие?
Почти обеденное время. Те, кто брал листовки на Ватрухина, теперь, поди, дорабатывают оферты. Бюджет подсчитывают, циферки строчат.
Столы в агентском центре пустеют.
Виктор и думать боится, сколько он пропустил сегодня встреч, сколько отношений испортил.
Подвалил Роберт с конскими зубами, в косоворотке. Этим типчикам из Виллиджа всегда жарко. Хотя и впрямь: покуда дотащил из американского павильона макеты Библии с рисунками детей, каталоги и флайеры, взопрел. Виктор приобнял и поколотил его по мокрой спине.
Тот высвободился, отстранил поглядеть.
— Ты просто красавец без усов, Виктор. Слушай, все с цепи сорвались? На бегу суют оферты на коллекцию Ватрухина… Их тут несколько. Погоди, это не то, тут у меня по Библии, это тоже… а, вот.
У Роберта здесь, выясняется, назначен аппойнтмент с «Ауфбау». Виктор облегченно вздыхает.
— Ну прекрасно, передаю штурвал. Все, что будут приносить на Ватрухина, клади в конверт. Час-полтора мы протаскаемся с Бэром по стендам. Пригляди, это Бэров чемодан. Если увидишь пару, мужчину и женщину, «ЗоЛоТо» из Болгарии, звони мне супер-экстренным порядком на мобильный телефон.
Кстати, вдруг светлая мысль. В том каталоге, что на столике бессмысленно лежит, полезли посмотреть «ЗоЛоТо» в разделе «Болгария». Нет, не значится среди экспозиторов. Ну что, пошли в болгарский объединенный стенд.
Стенд как стенд. Картонные вырезные скульптуры-символы на тросах подвешены и качаются, хотя неизвестно почему: в павильоне безветренно. Витринка со слоганом «Подарки тем, у кого все есть». Под стеклом в витринке красуются: увраж «Болгарские иконы», увраж — колючая проволока, изможденные лица и тайга.
А напротив — российский сводный. Учебники по компьютерам, реклама, беловые товары. «Акелла», «Профиздат», «Бином», «Бизнес», «Форте-пресс», «МакЦентр»… Чего нет, так это книг, которые хотелось бы в руки взять. Где они? Где-то в другом месте?
Вот еще один, правозащитный, независимый. Слайды памятников, надгробия, печь крематория. На столе коньячок, меренги, коробка засахаренных каштанов, соленый арахис. По случаю обеденного часа ни там, ни тут нету никого. Нет даже и стендистов.
Дальше виднеется изысканной красоты грузинский. Очаровательный чешский. Два-три независимых русских карликовых, где сушки, чай, водочка и конфеты, где в основном судачат со знакомыми и изредка — с западными русистами, буде таковые соизволят пожаловать… Что до государственного номенклатурного стенда, там посетителям распродают прямо с полок с охотой, если те просят (хоть это и запрещено правилами Франкфуртской Бухмессе), за евровалюту экземпляры выставочных книг. Добрая половина полок опустела. На диванах под голыми полками развалился VIP-визитер. Готовят телесъемку. Софиты. Гастролер — экранный комментатор шоу и мюзиклов — от нечего делать оглаживает языком губы. Он вальяжный, широкий, в тонком сукне, с бабочкой, и при нем шестерит мелкий, нервный секретарь. Полируя шелковым шарфиком коричневый, как арахис, ноготь, шеф плавным с раскатами голосом:
— …заработав десятилетиями такой имидж, я же не могу его уронить…
Все это вписывает в блокнот забредший в родные березки журналист, корреспондент московской радиостанции, а по совместительству и газеты, а по совместительству и журнала. Улыбнувшись и покивав VIP-личности, обращает внимание на клеврета:
— А ты чем занимаешься? Контактами на месте?
— Я все больше визами, добычей аффидевитов.
Свет поставили наконец. Клеврет шустро выскочил из кадра и вскарабкался на высокий пуф рядом с эскорт-девахой российского стенда. Искоса кидая на нее взоры, массирует свои вельветовые джинсы на коленях, мало на что с ней надеясь, поскольку у ляжек такой феноменальной длины с таким, как он, шибздиком совершенно ничего не может быть общего. Но все же он — повезло — оказался на четверть часа в физической близости. Вот, подсел и трындит. Глядя на ее фигурные чулки, тихо делится, что с VIP-персоной они в советские времена оба трубили референтами в институте. Что этот его друг и нынешний наниматель летает в бизнес-классе, и с ним зашел недавно в ложу бизнес-класса, и там классно, тихая музыка, стюардессы мельтешат — «айн минит»! «айн минит»!
— Я сюда приехал весь на позитиве…
Стендистка с издевательской ухмылкой цедит свою многогранную, на все случаи жизни фразу:
— Да ладно!
А под полками, под жаром софита, интервьюер с эспаньолкой, с заинтересованным лицом, всем корпусом подавшись к VIP-персоне, допытывается про намеченный концерт:
— Но потом концерт, концерт какой намечается? Культурный или коммерческий? И где, в «Крокусе» или в Кремле?
Много всего дивного на свете, но братушек из «ЗоЛоТа» не видать.