Чтение онлайн

Когда в 1908 году умерла императрица Циси, правительство оказалось в большом затруднении по поводу престолонаследия. Не доверяя ни одному из взрослых членов императорского дома, оно объявило наследником императрицы ее двухлетнего Пуи. Естественно, это непродуманное решение повергло императорский двор в такие склоки, каких страна не знала целое столетие. Сторонники Регента, отца малолетнего императора, отчаянно сопротивлялись оппозиции, возглавляемой важным сановником по имени Юань Шикай.

В августе 1911 года правительство попыталось национализировать железные дороги. Этот шаг был предпринят с целью упрочения власти режима за счет растущей китайской буржуазии. Как по сигналу, по всей стране началось движение протеста, грозящее перейти в революцию. Напуганное правительство обратилось к популярному военачальнику и фактическому лидеру оппозиции Юань Шикаю с предложением возглавить правительственные войска и подавить движение. Но Шикай, чувствуя, куда дует ветер, предпочел принять сторону революционеров. И он не ошибся в своих расчетах. В декабре этого же года делегаты всех провинций Китая на своем съезде избрали первым президентом страны Сунь Ятсена. Но не прошло и четырех месяцев, как он уступил свой пост Юань Шикаю. Этот шаг казался тогда вполне логичным, потому что тот, благодаря своему влиянию при дворе, был единственным человеком, который мог склонить последнего императора династии Цин отречься от престола. За это он был избран временным президентом Китайской республики.

Но затем славный генерал предал Революцию. Соблазн самому войти на императорский трон и основать новую династию был слишком велик. Он запретил партию Гоминьдан и распустил парламент, сформированный в 1913 году. Но возобновившаяся борьба за власть сделала невозможным его восхождение на престол. И в 1916 году он умер, так и не добившись императорского титула, оставшись в глазах потомства всего лишь неотесанным воякой и интриганом.

В Пекине было создано новое правительство, но оно оказалось правительством только на бумаге: противоборствующие политические силы сделали невозможным его нормальное функционирование. Несколько раз Сунь Ятсен пытался создать в Кантоне то, что он называл «правительством национального согласия». Единственное, что ему удалось, так это только стабилизировать положение в провинции Гуандун.

Все эти события послужили фоном, на котором Чжилинь повстречал свою любовь. Это произошло 1 июля 1921 года в городе Шанхае. Этот жаркий день мог бы затеряться среди сотни других революционных дней, если бы не событие, значение которого многие осознали лишь восемнадцать лет спустя.

В этот день была создана Коммунистическая партия Китая. Но даже тот факт, что на его глазах творилась история, не затмил в глазах Чжилиня значение этого дня лично для него. Она сидела в том же зале, такая близкая и такая далекая. С первого взгляда он влюбился без памяти в эту пламенную революционерку.

Май была очень молоденькая — ей было около двадцати лет, — и у нее не было ни отца, ни матери. Последний факт, по мнению Чжилиня, послужил основой для ее не по-женски решительного характера. Чжилинь попал на сборище больше из любопытства, нежели из революционного пыла и сразу же почувствовал неудержимое влечение к ней.

Ему шел двадцать второй год, и он считал себя куда более умудренным жизненным опытом, чем она. Но он жил в обеспеченной семье на всем готовом, а она до всего доходила собственным умом. Возможно, именно эта разница в жизненном опыте и явилась основой для их сближения.

В тот вечер даже Чжилинь не подозревал, какую роль суждено сыграть коммунистам в будущем его страны. Но непостижимое историческое чутье привело его на тот митинг, хотя, надо сказать, что его больше впечатлила красота Май, чем призрак коммунизма.

После митинга он набрался смелости и подошел к ней. Она была такая маленькая, смугленькая, и гибкость ее была скорее мальчишеская. Нельзя сказать, что в ней не было женственности, но его поразило исходившее от нее ощущение силы. А силу он привык считать уделом мужчин.

— Ты член партии? — задал он ей довольно глупый вопрос, когда наконец пробился к ней сквозь густую толпу. Другого ему просто не пришло на ум: у него был очень небольшой опыт общения с девушками.

— Я секретарь товарища Сунь Ятсена, — был ответ. Она еще не остыла после ожесточенных споров, и глаза ее сияли, но не было в них того фанатичного блеска, который отпугивал Чжилиня в других партийцах.

— Почему-то его не было здесь, — заметил Чжилинь. — Зато было очень много русских.

Она насторожилась.

— Ты находишь это странным?

— Нет, только знаменательным. Но я бы хотел узнать о вас больше.

Он улыбнулся ей довольно нервной улыбкой. Зал быстро пустел. Перевозбужденные люди расходились, оставляя после себя кислый запах пота.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не поговорить? — предложила Май.

— Скоро, — сказала она, держа большую фарфоровую чашку обеими руками, — Гоминьдан сольется с Китайской коммунистической партией. Это сделает нас сильными. Это сделает нас непобедимыми.

Столик был заставлен тарелками с остатками риса, жареных креветок, цыплят с грибной подливой. Май усмехнулась, глядя на них.

— Давненько я так не ела, — призналась она, поглаживая свой поджарый животик. — Меня прямо-таки распирает.

— Приятное ощущение, верно? — откликнулся Чжилинь. — После вкусного обеда всегда возникает чувство удовлетворенности собой.

Ее глаза посерьезнели.

— Не уверена, что это хорошо. Удовлетворенность порождает примиренчество. Слишком много дурного творится в Китае, чтобы позволить такому чувству поселяться в нас.

— Значит, оставим обед недоеденным и оскорбим повара? Ты выносишь приговор его искусству как ненужной роскоши.

Сначала Май подумала, что он говорит серьезно, и суровая отповедь уже была готова сорваться с ее уст. Но, заметив веселые искорки в его глазах, рассмеялась.

— Пожалуй, ты прав, Чжилинь, — согласилась, она. — Всему свое время: время есть и время поститься. Но чувство юмора как-то притупляется на чужбине, как оно, очевидно, притупилось у меня за время вынужденной эмиграции.

— А я думал, что суровые времена, наоборот, способствуют развитию чувства юмора. А где ты была?

— В Японии, — ответила она, кивком головы подтвердив, что оценила его мысль. — Мы бежали туда вместе с Сунь Ятсеном после того, как наш обожаемый генерал Юань объявил партию Гоминьдан вне закона. Нам тогда было не до юмора, тем более в Японии, среди этих чужих и ужасно холодных людей.

— Но они дали вам убежище, когда даже ваши близкие люди боялись приютить вас. Может, у них с юмором и туговато, но в мужестве им не откажешь.